- А это, по всей видимости, Игнат-кукольник и Ивашка - сын охотника, - насмешливо говорит один из пришлых чужаков. - Ну раз теперь полный сбор, начнем наводить порядок.
И на этих словах затворы винтовок щёлкают, следом за ними бухают выстрелы и скорбным шелестом на землю осядают лишенные жизни тела.
Глава 4
Я дрожу.
Справа от меня с дыркой в голове лежит дед Валий. Ему под девяносто лет, у него деревянная нога, как у пирата, и беззубый рот. А ещё теплые руки и лучший яблоневый сад в нашем поселении. И он всегда находит, чем меня угостить.
Находил...
Мой хриплый всхлип перебивается все тем же болтуном-воякой:
- Теперь, я думаю, каждому ясен новый порядок. Разошлись по домам и приготовили хаты к нашему проживанию.
- А как же убитые? - подает голос Митька, паренёк года на три старше меня, уже с заметными усами над пухлой губой. Он этим молодецким пухом до ужаса гордится и даже крапивенным настоем каждый день кожу обмазывает, чтобы волосяные луковицы к росту стимулировать. Смешной, право слово.
И этот смешной парень падает рядом с поверженными телами, потому что тот самый говорливый чужак стреляет в него без каких-либо заминок. Вопрос - ответ.
- Кто-то ещё нуждается в пояснениях?
Я не дышу. Терплю, давлю в себе тягу зашевелиться и твердо знаю: лучше сдохнуть от самоудушения, чем от пули бессердечных варваров. Свое оно милосерднее будет.
- По домам! - рык спускает толпу с крючка, и народ отправляется по домам.
Дед Игнат передает меня в отцовские руки, и мы скорым шагом уходим прочь.
Едва зайдя в дом, отец бросается к печи, достает уголь и вымазывает мне волосы, кожу, одежду. Как будто и без того я из леса вернулся недостаточно изгвазданным. Но отцу мало, он просит меня раздеться до гола и покрывает сажей уже все мое тело.
Я теперь - чумазое чучело. Кожа стягивается, чешется...
- Ничего, Ивашка, ничего, потерпи, - шепчет отец, не давая мне растирать грязные разводы. - Бог даст, и в этой беде сдюжим. Ты только, сынок, себя не показывай. В народ не ходи, избу не покидай. А коль зайдёт кто, прячься, на глаза чужакам не попадайся: вывихнутые они.
Я киваю, сам к углю тянусь и кусочек в карман складываю. А отец уже по углам шуршит. Достает замотанные в платки монеты, снимает с иконки медный крест его матери, лезет в подпол за вяленым и солёным мясом. Все скидывает на обеденный стол, добавляя сверху свой овчиний полушубок и почти новую пару сапог.
- Бать... - начинаю я говорить, но шум во дворе заставляет смолкнуть.
- Живо в подпол и набирай репу в ведро! Будь всегда занят. Рубаху мою накинь, она широкая, скроет от глаз, да и тебе в ней теплее будет.
В том подполе я сижу около недели. Выбираюсь ночами, ем, пью, под руками отца греюсь. Все эти дни в деревне разгром, стрельба, плач. Отец мне подробностей не говорит, лишь крепче к груди прижимает да по новой сажей и грязью обмазывает.
Гости у нас были лишь раз. Пришли, забрали все со стола, ящики вывернули, постель распотрошили, мешки вытрясли, ушли. В мою сторону даже не смотрели. Я тогда за пустой бочкой укрылся, меня и не заметили. Отец сначала вздохнул с облегчением, а потом сцепил зубы и пустил слезу.
Знаю, что дед Игнат в первую же ночь похоронил всех убитых. Пока непрошенные гости пьянствовали да баб тискали, он перетаскал тела на кладбище и позаботился о них. На следующий день его секли. Двадцать ударов кнутом - по одному от каждого изувера. Игнат пережил побои молча.
А потом чужаки ушли. Увезя за собой беззаботную радость нашей деревни. И, вроде бы, выдохнуть всем надо бы, да не получается.
Девки по домам сидят, а коли кто на улице оказывается, то глаз от земли не отрывает, стыдом лицо закрывает. Старики на кладбище мотаются да об иконы головами бьются. Дети же пришибленными птахами по кустам прячутся.
Я, как отец разрешает, сразу к Игнату срываюсь. Боязно мне за него, вдруг помощь нужна - а нет ее рядом.
Дом Игната открыт, захожу без проблем. Мужчина лежит на лавке, весь в испарине, тяжело дышит.
Что же это он тут один одинешенек! Да на измученной спине! На лавке!
Подхожу к Игнату, беру его за руку - ледяная, трогаю лоб - горячий.
Кукольник, видимо разбуженный моими прикосновениями, глаза мутные открывает, сухими губами что-то сказать пытается. Но я не жду.