Он начал относиться к Аркадию почти как к приятелю, что было вдвойне глупо, учитывая тот факт, что в самое ближайшее время его казнят, выполняя приказ самого Дитера. Как бы там ни было, а ему очень импонировал этот русский. Он был молчалив, угрюм, но вежлив. Аркадий обладал мрачноватым чувством юмора и энциклопедическими познаниями не только в области медицины, но также изобразительного искусства, музыки, культуры и литературы. Пока врачи ожидали, когда будут готовы к работе бактериальные культуры либо предметные стекла с биопсийным материалом, они часто спорили о книгах, которые любили либо ненавидели. Аркадий мог очень долго и напыщенно рассуждать о Чехове, «утешительном призе для России», но, переведя дух, тотчас же презрительно отмахивался от Толстого, которого всей душой презирал, особенно «священную» книгу «Анна Каренина»: «Памфлет в восемьсот страниц, посвященный реформе сельского хозяйства, где споры о черной икре затевают самые большие зануды из тех, кто сумел выучить французский язык». Дитер часто беседовал с Аркадием, осознавая, насколько ему нравится его общество. Только сейчас Дитер понимал, как он одинок. Ночью, когда Аркадий заканчивал работу и возвращался в барак зондеркоманды, лаборатория и смежные с ней помещения казались без него пустынными.
Иногда Дитер размышлял о судьбе, о математической несуразности жизни, о всех тех миллионах тривиальных решений, принятых миллионами людей, приведших в конечном счете к тому, что Аркадий оказался здесь, оказался именно сейчас, и они нашли друг друга, а затем стали кем-то вроде друзей. Внешне Аркадий вполне мог сойти за его брата: те же голубые глаза и иссиня-черные волосы. Интеллектуально русский мог бы быть ему ровней, если бы не гнусная психическая болезнь, жертвой которой он стал.
Дитер подал заявку на работу в концлагере сразу же после окончания университета. До него доходили слухи о грандиозных научных исследованиях, которые проводят в учреждениях, контролируемых партией. Он счел, что это будет самым коротким путем к построению блестящей карьеры. Слишком поздно Дитер осознал, что нацисты – скучные и грубые животные. В лучшем случае они просто жестокие и хитрые, но большинство – бездарные тугодумы и мелкие душонки. Дня не проходило, чтобы Дитер не сожалел, что сюда угодил. Единственным утешением стало то, что, пока он работал в концлагере, его не могли отправить на восточный фронт. Дитеру не улыбалось растрачивать свою жизнь на лечение обморожений и самострелов. К тому же существовал риск угодить в плен к русским, которых он вполне искренне считал неполноценными людьми. Впоследствии его очень удивило, что он способен так сильно привязаться к русскому. Однажды Дитер вслух выразил свое удивление.
– Поверь мне, – ответил ему Аркадий, – я не меньше поразился, встретив нациста, который знает, что делать с книгами.
Аркадию также нравилось его общество. Со времен Праги он ощущал вокруг себя гнетущее одиночество. До знакомства с Дитером он даже не осознавал, насколько это одиночество его угнетает, несмотря на безнадежность, окрасившую все его существование в концлагере. Ему просто необходимо было с кем-то поговорить. В зондеркоманде он не завел себе друзей. Те, кто не сошел с ума после первых десяти минут, проведенных в ней, или не совершил самоубийство через неделю, были в основном людьми особого склада ума. Они были способны стряхнуть с себя все человеческое. Следовало обладать достаточной жестокостью и бессердечием, чтобы ловко, словно бездушные машины, отрезать волосы, срывать одежду и выдирать зубы у трупов. Вечером, когда заключенные собирались в бараке за едой, выпивкой и куревом, Аркадий садился в стороне от остальных и, прикрыв глаза, ожидал рассвета в полном одиночестве.
Иногда по вечерам, прежде чем Аркадий возвращался к себе в барак, они с Дитером пили пиво либо коньяк и разговаривали. Однажды, после тяжелого, мрачного дня, в течение которого они проводили вскрытия молодых людей, умерших от гангрены, Дитер позволил им в качестве вознаграждения напиться до чертиков. Сам не отдавая себе в этом отчета, немец принялся озвучивать свои сомнения касательно хода войны, сил рейха, говорил, как тоскливо жить вдалеке от цивилизации и семьи, оставшейся в Гамбурге.
– У тебя большая семья? – спросил Аркадий.
– Не очень. Сестра, мать, отец. Меня назвали в его честь.
– Дитер Пфайфер… Что, у твоего отца несчастливое имя и оно до сих пор дурно влияет на твою судьбу?