Клад из золота и наличных денег хранили в патронных коробках под свободно поднимающейся доской пола в комнате, в которой спал Дитер. Там все это ждало окончания войны, которое стремительно приближалось с каждым днем. Сейчас американские самолеты пролетали над их головами куда чаще, чем прежде. Хотя никто пока их не бомбил, было ясно, что бомбы могут посыпаться с неба в любой момент.
Не следовало устраиваться в этот лагерь. Врачи, с которыми Дитер работал, не были настоящими учеными. Возможно, когда-то они занимались наукой, но лишь в далеком прошлом. Теперь же процедуры, стандарты и строгие записи превратились в фикцию. Научные методы были отброшены в сторону. Их уважали не больше, чем горы трупов, которые каждое утро громоздились перед членами зондеркоманды. Они были уже не врачами, а испорченными детьми, которые ломали собственные игрушки, отрывали у них руки и ноги, пришивали их одну к другой и безжалостно выбрасывали их всякий раз, когда игрушки ломались.
Дитер и Аркадий много пили. Рабочий день они заканчивали вскоре после обеда и садились пить, разговаривать и слушать пластинки на граммофоне.
Однажды вечером, ужиная и распивая бутылку канадского коньяка, Дитер спросил Аркадия о куклах, спросил просто так, чтобы оборвать успокаивающее, но затянувшееся молчание.
Аркадий в тот момент жевал, поэтому у него было время подумать, прежде чем проглотить и спросить:
– А что такое?
– Для врача это немного странное увлечение, чтобы занять свободное время.
– Убийство детей – тоже дело необычное.
– И то верно, – усмехнулся Дитер, – но мне любопытно. Где образованный молодой дегенерат вроде тебя мог научиться вырезать куклы?
Прожевав, Аркадий, поколебавшись, отстранил от себя тарелку. Он не был голоден. После того что с ним сделали в лаборатории, он вообще почти не испытывал голода. До экспериментов над ним он мог бы и убить ради пищи, которую перед ним ставили каждый вечер, а теперь он оставлял ее недоеденной. Его мысли также потеряли прежнюю ясность и остроту. Аркадию с трудом удавалось сдерживать эмоции. А вот коньяк он любил так же, как прежде. Взяв в руки стакан, русский принялся рассказывать о своем отце:
– Мои родители – из Сергиева Посада. Это небольшой городок милях в пятидесяти от Москвы. Мой дед был кукольником, его дед, и прадед, и прапрадед также занимались этим. Мы вырезали матрешек. Слыхал ведь о таких куклах, которых прячут друг в друга? Изготовление матрешек – настоящее искусство. Дерево выбирают и валят. Необходима особая древесина. Ее выдерживают, сушат пять лет, ни больше ни меньше, затем обрабатывают на токарном станке, и еще раз обрабатывают, и еще, и еще… Так восемь раз. Потом матрешку раскрашивают. Матрешки у нас получались красивые, что называется, на мировом уровне. Их даже дети царя собирали… А затем случилась революция. Советская власть национализировала нашу мастерскую. Теперь матрешки сделались чем-то вроде предмета народной гордости. Наверху приняли решение, что кустарное производство является неэффективным, поэтому его запретили. Всех матрешечников собрали и приказали перебраться в Москву, чтобы там на фабрике изготовлять долбаные подделки. Само собой разумеется, мастер – не робот. Человек, который целую неделю раскрашивал одну матрешку, работать как на конвейере не сумеет. Отец не смог найти себе там хорошее занятие. Мы стали жить бедно, а он очень жалел, что пришлось переехать в Москву. В свободное время он мастерил для меня игрушки – не матрешки, инструментов у отца не осталось, да и желания тоже, – но у него отлично получались набитые опилками медведи и деревянные куклы, похожие на мои. – При этих словах Аркадий опустил руки, подражая безволию марионетки. – Тем, что у него было, он мог вырезать что-то попроще. Отец и меня научил мастерить куклы. Мы как раз вырезали лошадку-качалку, когда он умер.
– Грустная история, – сказал Дитер. – Но, по крайней мере, своими игрушками отец вносил в твою жизнь радость.