– Да, но подозреваю, что эти игрушки приносили больше радости ему, чем мне. Когда мужчина грустит, ему следует занять чем-то свои руки. В любом случае, мы работали вместе, общались, а потому это хорошие воспоминания.
Взгляд у Аркадия остекленел. Он явно немного перебрал. Дитер долил ему в стакан. Доктор Пфайфер относился к разряду практичных пьяниц. Не имело значения, сколько он выпивал, Дитер всегда держал голову ясной. Это свойство организма часто приходило ему на помощь, особенно с начала войны, когда мир вокруг начал рушиться.
– И как же кукольник из Москвы стал врачом в Аушвице? – спросил он самым мягким тоном, на какой был способен.
– Плохая полоса после хорошей полосы, после которой настала очередь еще более гнусной полосы, – произнес Аркадий.
После непродолжительного колебания русский принялся рассказывать историю своей жизни, которую, как ему казалось, он никому никогда не поведает. Из России он сбежал отчасти ради того, чтобы изучать медицину в Польше, изучать педиатрию, которая в Советском Союзе находилась в большом пренебрежении, а отчасти ради того, чтобы убраться как можно дальше от своей семьи и своей жизни. Слова лились из него словно сами собой. Аркадий рассказал о том, как влюбился в медицину, а потом в Яна, изысканного молодого красавца, с которым вместе учился, рассказал, как они гуляли по кладбищу Кракова, где Ян его поцеловал, рассказал об охватившем его ужасе и предвкушении, об облегчении, когда он понял, что это был всего лишь поцелуй, а не ловушка.
Затем перед ним открылся новый мир, когда оба перебрались в Чехословакию. Прага стала сродни откровению. Долгие ночи в прокуренных кабачках под пиво и абсент, где американские музыканты познакомили его с джазом… А еще любовь и слепота, которая сопутствует любви. Они с Яном не обращали внимания на мир вокруг них.
Когда Аркадий рассказывал о Яне, он сидел, глядя в стол. Это был не стыд, а всего лишь сосредоточенность. Он поднял глаза, когда закончил, желая увидеть реакцию Дитера. Пристальный взгляд немца сверлил его.
– Отвратительно, – ровным голосом произнес немец.
– То, что я полюбил Яна?
– То, что ты любишь джаз. Я слежу за исследованиями одного врача из Дании. Он почти нашел лекарство от гомосексуальности, Аркадий, но, боюсь, самые лучшие врачи не смогут излечить тебя от твоих музыкальных пристрастий.
Аркадий рассмеялся, удивленный неожиданной шуткой немца.
– А Ян? Где он? – спросил Дитер.
– Я стараюсь о нем не думать. Он еврей, а еще… он такой, как я…
Воцарилась минутная тишина. Показалось даже, что неумолчные горестные стенания, истошные крики и выстрелы стихли. Единственным звуком оставалось тиканье часов Аркадия. Дитер взял собеседника за руку, пожал ее, а затем заглянул в полные слез глаза.
– Извини, Аркадий, – произнес немец. – Это не должно было случиться… ничего из этого. Это не твоя война. Это не наша война. Мы люди науки. Никому из нас здесь не место.
– Я здесь долго не задержусь, – хмуро произнес Аркадий.
– С чего ты так решил?
– Идет война. Есть две противоборствующие стороны, что бы ты не говорил. Оба мы не сможем пережить войну. Я тебе не ровня. Я твой слуга. Ты знаешь, что случится со мной в конце.
Дитер нахмурился. Русский бросил ему вызов. Поднявшись, он подошел к тайнику под доской и извлек оттуда что-то, замотанное в тряпку. Положив это на стол, он развернул ткань. Аркадий издал невольный тихий стон.
– Когда все это закончится, мы сделаем все так, как полагается, Аркадий. Мы отстроим этот мир, разрушенный другими. Но для этого мы должны выжить, а следовательно, нам надо возвращаться к работе.
Дитер поднял маленькую куклу Сару со стола и протянул ее Аркадию. Русский взял ее так, словно это была живая девочка.
– Мне нужна твоя помощь, Аркадий. Мне нужен ты.
Дитер положил руку ему на плечо. Русский дрожал.
После той ночи Дитер проявлял больше «заботы» о детях. Начал он с того, что перед ампутациями конечностей стал вводить детям обезболивающее. Еще несколько месяцев назад Дитер счел бы это ужаснейшим расточительством. Затем он стал отменять операции, если заранее знал, что они не имеют никакого научного значения, или врал Менгеле о полученных результатах. Потом он принялся давать лекарства из аптечки тем, кто заболел. Делал это Дитер втайне от других врачей, но не таясь от Аркадия, чтобы у русского сложилось впечатление, что делает он это исключительно ради него. Как бы там ни было, это уменьшало страдания детей, следовательно, шло во благо. В ответ на любезность Дитера Аркадий удвоил свои усилия в лаборатории, пытаясь развеять туман, застилавший его сознание в последнее время. В конце концов, они были хорошей командой.