Уже убил восьмерых. Уже. Теперь всё, что она может, это предотвратить девятую смерть. А между тем у неё самой не получится бегать по всему городу с обрезом в руках и расследовать убийства лично.
Днём она успела сходить к Труме, убедиться, что у него готовится выступление для широкой публики на тему соблюдения законов. Дальше сидела у него и выслушивала отдельные жалобы отдельных личностей на своих отдельных соседей или на сложившуюся отдельно ситуацию, хотя периодически возвращалась ко всем жертвам и мыслям об убийце. После кушала в трактире вместе с Трумой и Эдмундом, взяла овощи, не могла смотреть на мясо. Хоть еда есть еда, но не сейчас. Рыцарь молчал больше обычного и выглядел бледным — видимо ему поручили расследовать недавние смерти. И лишь после долгого разговора с местным кузнецом, договорившись на заказ на двадцать кольчужных рубах, она отправилась домой.
Едва переставляя ноги, она пыталась понять, как скинуть тот ком напряжения, что у неё был внутри. Она вовлеклась больше обычного, стала сама плести интриги, стала воспринимать мир своим домом, Аленой тоже стал для неё родным местом, где каждая жизнь важна и нужна. А ведь она может начертить звезду и свалить из этого места в любой момент, шагнуть на тропу и оказаться где угодно, подальше отсюда. Продолжить свой вечный поход. Найти себе другого Ворона, снова обзавестись детишками.
Она вспоминала свою жизнь в любящей семье и ей становилось тошно. Она не хотела повторения.
Она не хотела ничего, что было «подальше отсюда». Она хотела быть здесь.
Но это было сложнее, чем могло показаться на первый взгляд.
В городе есть бордель, который организовала низушек, каждый день бреющая ноги и делающая себе накладные острые уши. Она называет себя «мадам Маэ», а место своё «Хохотушки эльфочки». Радя прекрасно знала, что её услугами может воспользоваться и она сама, и всё что было в борделе, останется в борделе. Иногда она туда заглядывала, но сейчас ей от такого способа разрядки становилось тошно.
Выйти в поле и кого-нибудь подстрелить своим обрезом? Рисковать жизнью на охоте, получить драйв? Нет, у неё ноги еле шевелятся, меся снежную кашу.
А вот нагретая ванна на втором этаже — отличная идея.
Радя перепроверила запасы огненного порошка у себя за пазухой — ещё на два раза, потом нужно будет идти к этому, как его… Она постоянно забывала имя этого наглого мудака, который делал ей алхимическую пыль для быстрого разогрева воды.
Взяв из предбанника четвёрку вёдер и двойное коромысло, она набрала себе воды. Для соседей уже привычным было наблюдать, как хрупкая княгиня с алыми волосами таскает по четыре ведра воды сразу, делая две ходки каждый вечер, при свете светлячка.
Она ввалилась на второй этаж и во мраке на неё уставились большие глаза на маленьком теле. На ногах копыта, на голове козлиные рожки. Большие уши поворачиваются на слух, а хвост бьёт из стороны в сторону.
— Радя, моя кушать хотеть, — проблеяло существо.
Княгине поставила ведро около ванной, потрепала существо по голове.
— Добыл кого-нибудь, как я говорила?
— Бабу змея добыть, да-да. Сырой не есть, как Радя говорить, — стал он тереться об руку.
Ламия, значит. Ком подошёл к горлу, и ей вспомнился тот фарш, что она недавно видела. Усилием воли она затолкала образ подальше на задворки сознания. Еда есть еда, и её уже отпустило достаточно.
— Акуш, — обратилась она к нему, — возьми щёки и вот здесь, — указала она на бицепс и трицепс, — а остальное выкинь за город, чтоб не развонялось. Это ламия.
— Ламия, да-да. Моя — добыть, твоя — готовить, наша — кушать.
Является ли поедание ламий каннибализмом?
— Микель Эдамотт —
Небо совсем потемнело, проступили первые звёзды, снова совершенно не такие, как вчера. Лишь Звезда Лепрекона, которая ещё не появилась, была постоянна. Две луны висели в небе тоненькими растущими месяцами, почти не давая света. Фонарей не было, люди шатались в потёмках кто с факелом, а кто с лампой.
Пошлёпывая слякотью под ногами и утопая в грязи, дыша прохладным свежим воздухом с ароматами вякового навоза, Микель дошёл до заветной двери.
У хорошего стратега всегда есть запасной план: отказала ведьма — иди к барону.
Постучал.
— Кто там? (Шморг).
Голос был грубоватый и глубокий.
— Микель Эдамотт, алхимик из Аннуриена, — представился Микель и ему тут же открыли.
Дыхнуло влагой и теплом, на пороге возник плечистый мужик, борода лопатой. Морда широкая, поросячьи глазки и большой красный нос. Он улыбнулся, а после чихнул себе в рукав.
— Дурацкая простуда, чтоб её (шморг). Проходите.
Микель пересёк порог и оказался в парном помещении с закупоренными окнами. Вокруг были развешены мокрые тряпки. От печи шёл заметный жар. Кроме привычного кухонного стола в углу стоял ещё один столик поменьше, там сидела и угольком выводила закорючки хрупкая девочка. Ему даже показалось, что в вязи закорючек можно было узнать символы стихий из основ пиктограммистики.
— Раздевайтесь, присаживайтесь, гостем будете у нас. Милания, сделай гостю чаю.
Девочка встала, ни слова не говоря уплыла в комнату.
Микель разделся до рубахи, присел за стол, чувствуя, как пульсирует от боли мозоль на пятке. Он не знал, куда деть руки и с чего начать разговор.
— Я не хочу отнимать у Вас много времени, достопочтенный Айко, — склонил голову Микель.
— Бросьте, у меня пока всё одно дел нет. Всё порешали, сейчас к посевной будем готовиться.
Миланья принесла кружку с дымящим отваром, пахнущим мятой и ещё чем-то. Микель улыбнулся, поблагодарил и отпил глоток. Вкус был необычный — сладкий и бодрящий. И тут же у него потёк нос. Микель утёр его краем рубахи и отставил кружку.
— Вы на сушёный ихтус не налегайте, — предупредил Микель.
— Так он ведь от простуды, — удивился Айко.
— Он вызывает отделение из слизистой верхних дыхательных путей, что помогает при застойных явлениях в гайморах и синусах, — стал втолковывать Микель и увидел полное непонимание на широком бородатом лице Айко. — Чай вызывает простуду, а не лечит.
— Так мне ж его Софья прописала ещё год назад, только им и лечусь! — недоумевая настаивал Айко.
— Прекратите, и насморк пройдёт, — уверенно произнёс Микель. — Но я не об этом сейчас. Я хотел бы поговорить про нечто, что может угрожать всему Безымянному.
Айко посмотрел на Микеля внимательно и не моргая. В голове его шёл бурный мыслительный процесс.
— Всему без имени или миру?
— Миру, — вздохнул Микель с лёгким раздражением. Айко кивнул. — И случится это довольно скоро. У меня есть доказательство того, что в АнНуриен Юндил появилось нечто, связанное с Хаосом.
Микель выдержал артистичную паузу.
— И что же это (шморг)?
— Гарри, — будто поставил точку Микель, а после решил продолжить: — У меня в рюкзаке есть логическое заключение на основании моих исследований. Единственное, оно мне не даёт оснований выбрать одно из утверждений: или Гарри является Сущностью Хаоса, или у Гарри есть Артефакт Хаоса.
Айко потянулся к чаю, что стоял на столе, после одёрнул руку, в задумчивости шмыгнул носом, потёр слезящиеся глаза. Он вспоминал и анализировал — это было видно по его лицу.
— Господин Айко, расскажите мне про Гарри, — попросил Микель.
Барон поёрзал на стуле, задумчиво глядя в темноту за окном. Со стороны леса доносился безудержный вой, холодящий душу. Айко думал и вспоминал, а Микель боялся его сбить.
— Да обычный он, Гарри. По началу мне показался таким. Но бессмертный. Понимаете, господин алхимик? Как есть бессмертный. На столько же бессмертный, как безумный.
И этот про бессмертие что-то говорит.
Микель кивнул, Айко продолжил рассказ.
— Говорит, мол, если ножом себе в глаз пырну, ничего мне не будет. Мне предложил, — его передёрнуло, будто от холода. — Протянул свой кинжал. А я возьми да откажись, тогда он сам себе в глаз ка-ак всадит, а ещё и улыбка у него — сущий демонюка демонюковский. Кровью забрызгал себе пол-лица. Нож достал…