– Интересно, что делает нас, людей, такими беспокойными… – произносит доктор Робинсон.
Ее голос звучит по-новому, как будто она разговаривает с разумным человеком, даже близким другом, а не пациентом. Я подаюсь навстречу ее вопросу. Она словно протягивает теплую руку и вытаскивает меня из пропасти.
– Что заставляет нас тосковать по трансцендентности?
Она понимает, что хотел сказать Карл.
Смотрит на мое дерево, и трудно сказать, говорит ли она со мной, деревом или сама с собой. Поворачивается и глядит мне в глаза. Вот связь, о которой я мечтала с того самого момента, как она вошла.
– Наверное, это просто часть человеческой натуры, – отвечаю я и понимаю, что расскажу ей все.
«Почему мы больше не занимаемся любовью?» – спросил он без обиды в голосе. «Занимаемся», – поспешно возразила я.
Ответ неубедительный, мы оба это знали. В глубине души я поражалась его смелости.
«Ты прав». – Что-то во мне тоже жаждало полета, ветра за спиной, «трансцендентности», о которой вы говорите. – «У тебя кто-то есть?» – услышала я свой голос.
Вопрос, который нельзя задавать.
Я не дура, доктор Р. Карл часто уезжал. Несколько раз был за границей, уже год то и дело работал на компанию в Эдинбурге, и я подозревала, что там что-то происходит. Ему звонила какая-то Джанин, и всякий раз он отворачивал от меня телефон и сбрасывал, а минуту спустя втихаря отправлял сообщение. Я ничего не говорила; если это не сказывается на нас дома, предпочитаю ничего не знать. Карл, как и положено, сделал оскорбленное лицо. «Нет, у меня никого нет», – ответил он, глядя глаза в глаза. «Но тебе нравятся другие женщины?» Думала, станет отрицать. Он пошевелился. Удивляться в общем-то нечему, мы были вместе пятнадцать с лишним лет; конечно, ему нравятся другие. Я так ему и сказала, и Карл медленно выдохнул – казалось, что этот вздох он сдерживал в себе давным-давно, возможно, пятнадцать лет. Плечи облегченно расслабились. «Да», – сказал он. «Ну и ладно», – ответила я. Он протянул вперед руки и сжал мои ладони. «Господи! Ты удивительная! Я тебя люблю, ты знаешь!»
А дальше он сказал нечто, сильно меня удивившее. «Конни, ты всегда неровно дышала к Джонатану Хэпгуду». Я была в шоке. Мы ни разу открыто не обсуждали эту тему, ходили вокруг на цыпочках. Как вдруг выяснилось, Карл в курсе, что какой-то уголок моего сердца никогда не будет ему принадлежать. Полагаю, он сказал правду. В саду нашего брака был спрятан труп. Мы посеяли сверху газон, вырастили цветы, поставили детскую горку и повесили белье на веревочку, но все-таки там был труп. Разве не так обычно происходит, доктор Р.? Разве не это удобряет почву – наше прошлое? Я вспомнила, как Карл однажды наткнулся на нашу с Джонни электронную переписку; там не было ничего слишком откровенного, однако присутствовал явный обертон интимности старых любовников, которые, да-да, все еще друг к другу неровно дышат, и это дыхание то и дело разносится в киберпространстве. Но и только. «По-моему, тебе надо его найти. Встреться и посмотри, живы ли еще те чувства».
Я опешила. «Постой, Карл, мы на минном поле. Что ты хочешь сказать? Ты про свободные отношения?» Он пожал плечами, глядя мне в глаза. «Полагаю, что так». Мы сидели на постели, потягивали кофе и говорили о возможности секса с другими людьми, как будто это самая обычная вещь в мире. Полный абсурд! Господи, даже в тот момент я внутренним взором видела реакцию Несс, как она прикроет рукой рот и вскрикнет. Что за нелепая идея: разрешение от супруга на секс с кем-то третьим! Я знаю, так делают, об этом говорят. Но не наши знакомые! В нашем уютном маленьком мирке это сочли бы «из ряда вон»! Однако Карл меня понимал; я в самом деле была художником, я знала разницу. Художники – они не врачи, учителя, бухгалтеры, адвокаты, водопроводчики или психотерапевты. У нас нет строго распорядка. Мы не трясемся по утрам в переполненной электричке, мы лишены стабильной зарплаты, мы не знаем, когда в стране праздничные дни и выходные. Мы путаем имена канцелярских крыс, просачиваемся сквозь бюрократические преграды, не заполняя бумажек. Мы портим систему. При подаче заявления на паспорт нас не просят расписаться – нашей подписи все равно нельзя верить. В нас нет ничего достойного уважения. Мы не важны. Мы часть цеха художников, которые плывут против течения, идут на риск, терпят унижение или несутся на гребне волны, чтобы у всех остальных была культурная жизнь, книжки, картины на стену, вечера за новыми подарочными изданиями. А чтобы творить, надо жить. «Разве тебе не хочется снова почувствовать себя живой?» Карл изумленно распахнул глаза. О, как страстно я этого желала, доктор Р.! «Да, хочется».