Карл снова зевнул. Да, он всегда зевал, если лгал; я заметила это, когда он разговаривал по телефону с родственниками. Только не замечала по отношению к себе. Раздеваясь, всячески демонстрировал усталость. Сейчас он был почти голый, с пылу с жару, из ее объятий и пожатий; я пробегала взглядом по целакантовой коже в поисках признаков совокупления. В мою постель он не ляжет, это точно, однако сразу говорить, что мне все известно, я не стану.
– Как работа? – спросила я, вновь удивляясь своему будничному голосу.
Опустила книгу, раскрывая карты. Не будь он так пьян собственными шалостями, заметил бы, что я держу ее вверх ногами и что руки мои дрожат.
– Собственно, встреча была в пабе.
– Серьезно? В каком?
– «Карета и лошади», – нашелся Карл.
Я демонстративно проверила время на телефоне.
– Поздновато… Остались после закрытия?
– Угу…
Он снимал носки, сидя на кровати спиной ко мне.
– По дороге никуда не заходил?
– Нет. – Скатал носки в рулон и убрал в тумбочку.
Подозрительная аккуратность.
– Даже к Несс?
Он молчал. Выкручивайся, урод!
– А, да… – неожиданно вспомнил он (крыса не знала, что попалась в ловушку). – Надо было помочь ей с бойлером…
Херня-трепотня (херня втройне, потому что он отродясь бойлерами не занимался, это делала я).
– А потом ты споткнулся и твой член случайно угодил ей в рот?
Карл судорожно дернулся.
– Что?
– Твой телефон мне позвонил, мандюк ты сраный!
Мы глядели друг другу в глаза. Он понял, что попался. Я медленно покачала головой, замечая, как рассыпается мое высокомерие, его притворство, мое уважение, его достоинство, моя уверенность, наш уговор, стремление к правде и честности, взаимопонимание, наша семья. Все это покатилось прочь. Слезы навернулись на глаза, голос сорвался.
– Как ты мог?!
Секунду-другую он замешкался, а потом – о, как быстро он перевернул все с ног на голову!
– Я думал, ты не станешь возражать. Мы договорились, разве нет? Чего ты завелась? Я же не спрашиваю, что ты делаешь… Вон, трахаешь своего Хэпгуда…
Чего я завелась? Совсем ошалел!
– Я думал, мы это не обсуждаем, – продолжал Карл. – Что происходит вне стен дома, там и остается.
– Это не вне стен! Мать твою, она моя лучшая подруга!
– Так я и знал! Так и знал! – торжествующе произнес он. – Скажи правду, Конни! Кого бы я ни выбрал, ты не согласилась бы!
– Согласилась бы! Согласилась! Только не ее!
– Ш-ш-ш!.. – Он поглядел на дверь, как будто у меня истерика и я слетела с катушек. – Не ори!
– А, вспомнил про детей, мудак…
Я не могла больше сдерживаться, по щекам катились слезы ярости.
– Не понимаю, чего ты взъелась. – Карл скроил недоуменную мину и озадаченно воздел руки.
– Она моя подруга! – только и могла повторить я.
Господи, теперь он отказывает мне в праве чувствовать вполне законную боль. Нет, это слишком! Я упала на кровать и горестно зарыдала, вытирая сопли.
Карл сел рядом, осторожно, как будто имеет дело с бешеной собакой. Протянул руку, чтобы меня успокоить или придушить. Было ощущение, что мне накрывают лицо подушкой.
Ловлю ртом воздух. Чокнутая Сита в меня втюрилась. В последние дни оставляет везде подарочки, просовывает под дверь любовные послания на туалетной бумаге. «У тебя красивые волосики». «У тебя красивый нос». «У твоего лифчика красивая лямка». Изысканная словесная эротика. Все-таки приятно, что я не растеряла свой шарм.
– Красавица моя! – произносит она, садясь рядом и протягивая мне пучок травы.
Едва перевожу дух, сердце колотится. У меня приступ паники. Нужны таблетки. Делаю несколько глубоких вдохов и тыкаюсь носом в траву. Запах, как ничто другое, способен вернуть в настоящее или перенести в прошлое. Мать Чокнутой Ситы топчется рядом. Такое впечатление, что обе ждут от меня какой-то реакции, чего – не знаю: клятвы в вечной любви? преклоненного колена?
Оправляюсь от изумления и прикидываю, не поесть ли траву, пожевать и выплюнуть, но сил на такие выходки больше нет. Скрипуха даже не заметит – только что нашла «автопоезд» и, гордая своими достижениями, поднимается на ноги.
– Вам пора на рентген, Конни, – произносит она, в честь Ситиной матери сверкая акульей улыбкой. – Конни надо идти, – слащаво поясняет Чокнутой Сите, как будто обращается к младенцу Иисусу, а не к серийной психованной, которая голыми руками укокошила десяток котов.
Обе кивают в ответ. Если бы у меня тоже была мать и можно было кивать вместе… Втроем смотрим, как Чокнутая Сита соскакивает со скамейки и бежит к дереву, чтобы покувыркаться в опавшей листве. Интересно, знает ли мать, какая ее дочь ненасытная онанистка?