Немного погодя мы все, я и моя пестрая кодла, возвращаемся в клинику.
Глава 11
Вы чувствуете себя богом, доктор Р.? Вылечивая больных, снимая боль, раздавая лекарства росчерком пера? Или просто известным наркодилером (на сраной машине)?
Они оба пообещали, что все закончилось. Несс слала слезные эсэмэски, которые я игнорировала. «Это больше не повторится! Пожалуйста, прости меня! Это невыносимо!» Я не отвечала. Пусть мучается. Нет, вру, один раз я ей написала: «Отъ…сь, сука». Так злилась. Проныру мне было понять легче. Я чувствовала себя отчасти виноватой в его поведении. Решение сойти с торной дороги брака было общим (или нет?); в каком-то смысле это из-за меня он хотел снова чувствовать себя привлекательным и, ввиду своей фундаментальной лени, не стал искать дальше собственного носа. Но она?! Она знала, как обстоят дела, и, воспользовавшись моими слабостями, повернула события в свою пользу.
Бывали черные часы, когда меня снедал страх, я просеивала воспоминания и отлавливала ложь. Например, она как-то сказала, что идет в театр, а Карл отправился на тренировку, позабыв футбольную форму. В голове барабанной дробью стучала паника. Что я могла сделать? Какие были варианты? Мы с ней слишком погрузились в жизнь друг друга, не только в школе и по-соседски, но в семьях; отрезав ее, я бы травмировала всех – пришлось бы переехать, взбудоражить детей, и все потому, что я не могла вынести то, что сама накликала. Шанса больше ее не видеть все равно не было, приходилось с этим жить. Я поиграла мыслью о полиморфной любви. Любить друг друга втроем? Честно говоря, доктор Р., меня задело, что, прежде чем организовать свой клуб, ни один из них мне это не предложил. Логично было бы ожидать, что в уме и члене Карла такая идея промелькнет. А еще знаете что? Я была ничуть не лучше! Я ревновала, что она предпочла мне Карла. Моя ревность расплескивалась, как моча Джоша по сиденью унитаза.
Я пыталась найти в ситуации положительные моменты – муж у меня достаточно привлекательный, чтобы его возжелала красавица Несс. Понимаете, я искала способы обмануть саму себя и существовать без боли. Однако я оказалась на удивление консервативной. Либо надо было терпеть, стиснув зубы, либо превратить жизнь близких в кошмар. Поведение Карла и мои безответственные решения не должны отражаться на детях. Нужно смириться. Я снова пустила его в спальню.
Меня как будто подменили. Радость испарилась без следа. Я стала циничной и подозревала всех, включая себя. Как я могла так ошибиться в самых близких людях? Если они не те, за кого я их принимала, значит, и я не та.
Оставаясь одна, я часами смотрела в окно, находя утешение в алкоголе и сне. Потребности и запросы детей проходили мимо. Жизнь превратилась в минное поле. Из заднего окна мне был виден дом Несс; каждый раз, когда я поднималась наверх, глаза устремлялись туда в отчаянном желании узнать, что у нее происходит. На людях у меня появилась привычка нервно смеяться, и смех этот никак не был связан с тем, что я говорила. А то, что я говорила, никак не было связано с тем, что чувствовала. Я, как привидение, появлялась со странно храбрым лицом у ворот школы, в магазине, за боковой линией футбольного поля, на улице. Но малейшей грубости было достаточно, чтобы все вырвалось наружу. Меня мог убить наповал гудок незнакомого автомобиля, сердитый взгляд, случайный комментарий или нечаянный толчок локтем – немедленно выступали слезы. Еще никогда я не чувствовала себя такой хрупкой, фарфоровой. Раньше я побежала бы за утешением к маме, чтобы благодаря ее чудесным словам и непоколебимой любви взглянуть на свои беды со стороны. «Это просто глава в повести твоей жизни, дорогая, она добавляет глубины и интриги, ставит преграды, которые надо преодолеть…» Однако из-за болезни Альцгеймера мама сейчас могла что-то выболтать детям, а это было совершенно исключено. Я так по ней скучала, доктор Р., – по моей маме, какой она была раньше. Самое печальное, что, когда ты беззащитен и больше всего нуждаешься в дружбе и поддержке, ты всегда в самом неподходящем для этого месте. Я не могла признаться никому из здешних знакомых – на кону стояло слишком многое. Было страшно подумать, что дети случайно подслушают неосторожный комментарий или обрывок сплетни, и их мир рухнет. Значит, молчать, и только молчать.
Позвонила Грейс, подруга детства. Ее испугало мое фото в «Фейсбуке»: тощая, темные мешки под глазами. Она жила в Норфолке, не имела никакого отношения к моему маленькому мирку, и потому, идя вдоль реки и вдыхая свежий, не отравленный домом воздух, я осмелилась рассказать все. Но попятилась, как паук, когда почувствовала ее реакцию на наш «договор». Поняла по интонации. «Если играешь с огнем, непременно обожжешься». Я заткнулась и положила трубку, чувствуя себя как никогда одиноко. Она права, винить можно только себя. Нечего корчить жертву, если сотворила все это своими руками. Я перестала есть, потеряла сон. Ночь за ночью просыпалась с колотящимся сердцем в бесконечные предрассветные часы. Чувствовала, что скольжу в темную бездну, цепляясь за края. Когда на небе подтягивалось солнце, заботы дня приносили легкую передышку. Джош спросил, что происходит. «Вы разводитесь?» Хлопнул дверью, когда я ответила, что не знаю. «Все будет хорошо», – успокоила я дверь. Работа тоже пострадала; я не успела к сроку, и меня уволили. Я совсем скисла и перестала следить за собой.