– Здорово. Играл соло. Послушаешь?
– Само собой. – Она сняла ноги со стула, медленно их скрестила и наклонилась за упавшими сигаретами.
Он снял свитер, кинул его на стул и достал саксофон. Эмма закурила, приоткрыв дверь в сад, чтобы вытягивало дым. Сай взял мундштук. Его рот был так ей знаком; рот, который она никогда не целовала, а кто-то еще теперь целует. Как ему, наверное, приятно вновь стать желанным… Он заиграл, и она отвернулась, глядя, как нахохлившийся голубь клюет на дереве уцелевшие вишенки. Улетел. Эмма не могла игнорировать музыку, зовущую и нежную, хотя изо всех сил старалась не растрогаться. Повернулась. Он закончил и ждал ее реакции.
– Очень красиво, – произнесла она.
Сай не шевелился.
– Что случилось? – Поглядел на пустую бутылку и медленно опустил инструмент.
– Ты чувствуешь себя отвергнутым, Сай?
– Что?
– Я тебя оттолкнула?
– О чем ты? – Он резко вынул мундштук и начал укладывать саксофон в футляр.
– Ответь на вопрос…
– Я его не понимаю. – Щелкнул замком.
Она снова поглядела в сад и медленно затянулась.
– Что происходит? – Он обошел стол и уселся на него напротив Эммы.
– Хотела бы я знать. – Она внимательно оглядела его подчеркнуто скрещенные, точно для допроса, руки. – Может, сам скажешь? Что происходит, Сай?
– Ты говоришь загадками.
– Знаешь, я все понимаю. У тебя еще могут быть дети. Я тебе мешаю.
– Что, прости?
– Тебе необходимо чувствовать себя нужным.
– Хватит, Эмма, ты не на работе. И я не твой чертов пациент!
– Я ошибаюсь?
– Что мне надо чувствовать себя нужным? Конечно, надо! Это всем надо, даже тебе, Эмма Дейвис. Только ты не любишь это показывать, думаешь, что станешь слабой и, боже сохрани, не сможешь со всем сама справиться.
Она медленно выпустила струю дыма.
– Какой всплеск эмоций! – С силой затушила сигарету в пепельнице, которая покоилась на ее больной покоробленной утробе.
– Например, – продолжал Сай, – какая бы мысль ни пришла тебе сейчас в голову, ты не можешь ее высказать, не можешь признаться, что переживаешь. Обязательно надо превратить разговор в какой-то гестаповский допрос!
Она склонила голову набок.
– Сколько в тебе злости…
– Прекрати! Прекрати все передергивать!
– …Сказал адвокат. И как там Сахара? Или Саванна, или как там ее, черт побери!
Эмму передернуло; совсем не так она собиралась поговорить.
– Что?
– Ты слышал.
Сай рассмеялся, отошел на несколько шагов и раздраженно провел рукой по волосам.
– Ты за мной следила?
– Я пришла к тебе, но ты оказался занят.
Он ошалело моргал глазами.
– За кого ты меня принимаешь? Она встречается с моим лучшим другом!
– Ха! Придумай что-нибудь поумнее! – Эмма наклонилась и взяла бокал.
– Что? Тогда давай, спроси! А! Не можешь?! Конечно, ты не опустишься до проявления слабости!
– Хорошо. Это правда? – Она постукала по пачке, доставая новую сигарету.
– Что правда?
Эмма закурила и затянулась, как будто в ее распоряжении тысяча лет.
– Ты ее трахаешь?
Сай, не веря своим ушам, покачал головой.
– Нет, я ее не трахаю. Она пришла, чтобы обсудить день рождения Эдриана. Мы хотим сделать ему сюрприз. Довольна?
Эмма рассмеялась, сначала себе под нос, потом громко.
– Что смешного?
– Сюрприз на день рождения! Очень оригинально, ваша честь.
– Слишком много пьешь, ты в курсе?
– А ты меня ненавидишь, Сай. Глубоко внутри ты меня ненавидишь. Просто признай.
– Что?
– Ты никогда мне не простишь. Моя мать была точно такой же.
– Прекрати, Эмма! Ты пьяна.
– Мы о ней даже не разговариваем, не произносим ее имя.
Он опустил голову и молча разглядывал ноги.
– Давай, скажи, Сай!
– Нет, я этого не сделаю.
– Скажи!
– Нет.
Эмма рассерженно встала.
– Скажи, мать твою! Скажи, что я виновата! Скажи, что это из-за меня!
Он поднял голову. Его нижняя губа дрожала, но голос звучал ровно.
– Может, тебе самой надо это сказать?
Повернулся и вышел из комнаты.
Глава 14
Доктор Р. сегодня невнимательна и взбудоражена. Под левым глазом размазалась тушь. Пришла во всем черном, никаких признаков неоновых бретелек. С большим удивлением отмечаю, что вместо обычных сережек – два крошечных черепа; под отформатированной маской прячется бунтарка. Поправляет волосы и деловито склоняет голову, но блокнот на коленях лежит вверх тормашками, уничтожая любые намеки на собранность. Я молча жду, пока Скрипуха уберет отсюда свою тушу, потом спрашиваю:
– Поругались?