Да, доктор Р., мои дети! Джош и Энни стояли у задней двери и глядели во все глаза, а рядом маячила соцработнца. Во мне поднялась волна сумасшедшей любви; пуповина материнства никогда до конца не перерезается. На глаза навернулись слезы. Они сильно выросли и вели себя настороженно – вполне объяснимо.
В идеале я, конечно, хотела произвести не такое впечатление – я держала на поводке Чокнутую Ситу, которая задирала ногу у мусорного бака. Увидев их, я от удивления выпустила поводок, и она понеслась по лужайке прямо к ним. Чокнутая Сита и при лучшем раскладе товарищ, скажем так, беспокойный, а теперь в буквальном смысле лаяла.
– Велите ей сидеть! – крикнула я. – Она притворяется собакой!
Дети хлопали глазами. (Я выгляжу уже не так жутко: волосы отросли густые и сильные, от прогулок на солнце немного загорела. Короче, нормально выгляжу. Только вот на поводке у меня стояла на четвереньках огромная индианка.)
Энни, как всегда, сразу откликнулась.
– Место! Дрянная собачонка! – крикнула она.
Чокнутая Сита послушно опустилась на зад, высунула язык и, пыхтя, приготовилась к игре. Я догнала ее, схватила поводок и привязала к дереву.
В каком-то смысле это помогло разрядить обстановку.
– Привет, ребята! – сказала я.
Мгновение мы глядели друг на друга. Я протянула руки.
Лучше чокнутая мать, чем никакой, да, доктор Р.? Мы постояли обнявшись под бдительным оком соцработницы, а потом я повела их к ручью, который больше похож на лужу с продолжением. (Мы с вами, кажется, так далеко не забредали?) Словами не передать, как я волновалась; теперь в подобных случаях обхожусь тем, что кручу в пальцах листок.
По сути, однако, мы были те же, что и прежде. Мы с Энни устроились на солнышке, скинули туфли, опустили ноги в воду и стали плести венки из маргариток. Джош сел на корточки под яблоней. Соцработница – на скамью неподалеку. Ее сконфуженный вид вполне соответствовал нашему состоянию.
Энни засы́пала меня вопросами про это заведение, я показывала на разные окна. Она спросила, нельзя ли ей пожить здесь со мной и понаблюдать, как людей казнят на электрическом стуле. Не знаю, что она смотрит по телику.
– Пусть у тебя больше не будет нервных обрывов, мам, – вдруг попросила она без видимой связи.
– Не будет. Мне очень жаль, что я заставила вас через это пройти. Помни: я люблю вас больше всего на свете и не хотела вам навредить!
– Ну, больше так не делай, – ответила Энни рассеянно.
Ее внимание было приковано к Чокнутой Сите, которая увлеченно лизала свою воображаемую мошонку.
– Обещаю. Мне разрешат видеться с вами дважды в месяц.
– Ты будешь жить здесь?
– Пока да.
– Как думаешь, она принесет палку? Ну, тетенька-собака.
– Поди спроси.
Энни подскочила. Я смотрела, как ее спортивная фигурка несется к Чокнутой Сите, а соцработница мгновение не может решить, кто здесь опаснее.
– Как ты, Джош? – спросила я.
Он пожал плечами.
– Странновато все это.
Я кивнула. Мы оба улыбнулись.
Я махнула ему подойти и сесть рядом. Обняла его за плечи, и он чуточку ко мне прислонился. Как я скучала по нему и нашим разговорчикам; у нас с ним особая связь; знаю, так говорить не полагается, но порой мне кажется, что мы друзья или брат с сестрой, а не мать и сын.
– Родной мой, прости за всю эту неразбериху, за то, что меня не было рядом. Вы оба ничем это не заслужили.
– Тебе лучше? – спросил он, скребя голень.
Его ноги стали более волосатыми. Меня неожиданно охватил благоговейный трепет: быть матерью мужчины – это вам не футы-нуты.
– Да, скоро совсем поправлюсь, – решительно сказала я, улыбаясь. – Как Иви?
– Они на улице, в машине.
– А…
Надо полагать, с Карлом или Несс. Или обоими. Интересно, как он относится к их связи… Я ничего не спросила. Странно, до чего изменился мой собственный взгляд на эту историю; по сравнению с общей картиной она казалось пустой и тривиальной. Собственно, если я что и чувствовала к Несс, так это благодарность – за то, что она была с ними, когда я не могла.