- Похоже, мне стоит с ним встретиться до отъезда, - сказал Бернард.
- Может быть. Нам иногда неудобно его расспрашивать, - сказал я. - А о вас он все-таки кое-что знает. Он мне недавно говорил, что хотел бы встретиться с режиссером нашей маленькой драмы.
Доктор Уиллерс, некоторое время молчавший, прервал свои размышления и с ноткой упрямства сказал:
- Я намерен заявить официальный и профессиональный протест, полковник Уэсткотт. Я собираюсь написать по поводу происходящего заявление в соответствующие инстанции, но не вижу препятствий к тому, чтобы изложить его суть прямо сейчас. Дело вот в чем: во-первых, я не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет военная разведка; вовторых, подобный интерес я вообще считаю оскорбительным.
Мы уже привыкли, что военные вмешиваются во многие области науки - чаще всего, без всякой к тому необходимости - но в данном случае это действительно не имеет никакого смысла. Естественно, кто-то должен изучать этих детей всерьез; сам я, конечно, веду записи, но я - всего лишь обычный сельский врач. Этим должна заняться группа специалистов. Влияние окружающей обстановки, условий жизни, общения, питания - все это материал для многих томов научных исследований. Что-то же надо с этим делать...
Он еще долго говорил с той же убежденностью.
Бернард слушал его терпеливо и сочувственно. Наконец, он сказал:
- Я понимаю вас, и лично я с вами согласен. Но от меня мало что зависит. Все, что я могу сказать - пишите ваше заявление. Запускайте его, а я обещаю проследить, чтобы оно дошло до самого высокого уровня, с которым у меня есть контакт.
- Я постараюсь, чтобы оно дошло до парламента, и как можно скорее, если, конечно, мне не помешают, - сказал доктор Уиллерс.
Бернард покачал головой и серьезно посмотрел на него.
- А вот этого, доктор, я вам не советую. Действительно не советую. Просто дайте мне ваше письмо, и я его подтолкну, чтобы оно без задержки попало в нужные руки. Обещаю.
Когда мистер Кримм и немного успокоенный доктор ушли, Бернард, нахмурившись, произнес:
- Человек он неплохой, но в нем сидит какой-то черт. Надеюсь, он не наделает глупостей.
- Но вы же знаете, Бернард, что он прав, - сказала Джанет.
- Конечно, прав. Ими действительно надо заниматься. Но это дело Министерства здравоохранения, не наше. Я свяжусь с ними снова и выясню, из-за чего канитель...
Вечером, после обеда, я отвез его в поместье Кайл, представил Зеллаби и оставил их вдвоем. Вернулся Бернард лишь через несколько часов в состоянии глубокой задумчивости.
- Ну, - спросила его Джанет, - что вам удалось выведать у мидвичского мудреца?
Бернард покачал головой и посмотрел на меня.
- Он меня удивил, - сказал он. - Большая часть твоих докладов была великолепна, Ричард, но сомневаюсь, что ты правильно разобрался в Зеллаби. Он, конечно, весьма разговорчив, и порой это напоминает настоящее словоизвержение, но ты мне передавал скорее форму, а не суть.
- Извини, если ввел тебя в заблуждение, - сказал я. - Но дело в том, что эту самую суть часто невозможно уловить, и я просто теряюсь в иносказаниях. Из его слов вообще мало что достойно внимания. Он может обронить мимоходом какую-нибудь фразу, а ты потом ломаешь голову - то ли он серьезен, то ли просто играет с гипотезами. И никогда нельзя быть уверенным, что и ты, и он имели в виду одно и то же. Это чертовски усложняет дело.
Бернард кивнул.
- Теперь-то я понимаю, когда сам через это прошел. Почти десять минут он рассказывал мне, что лишь недавно начал задумываться - а не является ли цивилизованность, с биологической точки зрения, одним из признаков регресса; затем перешел к рассуждениям о том, не является ли пропасть между хомо сапиенс и остальными видами слишком широкой, и что для нашего развития было бы лучше, если бы мы боролись за существование с каким-нибудь другим разумным или хотя бы полуразумным видом. Я понимаю, что эта болтовня имеет какое-то значение, но, убей меня, не могу уловить какое именно. Одно совершенно ясно: хотя Гордон Зеллаби и кажется рассеянным, он ничего не упускает. Он, как и доктор, придерживается мнения о необходимости тщательного исследования, особенно в связи с этим "принуждением", но по причинам совершенно противоположным: он вовсе не считает это истерией и очень хотел бы знать, что же это на самом деле. Кстати, ты упустил одну мелочь - ты в курсе, что на другой день его дочь пыталась увезти ребенка на машине?
- Нет, - сказал я, - что значит "пыталась"?
- Только то, что через шесть миль ей ей пришлось сдаться и вернуться назад. Зеллаби это не нравится. Как он сказал, когда ребенок страдает от излишней материнской привязанности - это плохо, но когда мать страдает от излишней привязанности ребенка - это уже серьезно. Он чувствует, что ему пора предпринять какие-то шаги.
15. Возникают проблемы
По разным причинам Алан Хьюз смог выкроить время и приехать на уик-энд только через три недели, так что Зеллаби пришлось отложить свое намерение "предпринять какие-то шаги".
К этому времени нежелание Детей (будем теперь называть их так, чтобы отличить от обыкновенных) покидать ближайшие окрестности Мидвича стало восприниматься всего лишь как одно из многих неудобств, неизбежных при появлении маленьких детей.
У Зеллаби на этот счет была своя точка зрения, и, дождавшись воскресного вечера, он решил изложить зятю ее суть. Он увел Алана на лужайку под кедром, где никто не смог бы их ни прервать, ни подслушать. И как только они сели в кресла, Зеллаби с необычной прямотой перешел к делу.
- Вот что я хочу вам сказать, мой мальчик: я был бы очень счастлив, если бы вы смогли увести отсюда Феррелин. И чем скорее, тем лучше.
Алан удивленно посмотрел на него и слегка нахмурился.
- Но ведь и так ясно, что я ничего другого не хочу, кроме того, чтобы она была со мной.
- Конечно, дорогой мой. Я в этом не сомневаюсь. Но сейчас меня заботит нечто более важное, чем вмешательство в ваши личные дела. Я думаю сейчас не о том, чего вам хочется или что вам нравится, я думаю о том, что сделать необходимо - ради Феррелин.
- Она хочет уехать. И уже как-то раз пыталась, - напомнил Алан.