Некоторое время Зеллаби задумчиво молчал.
- С точки зрения полиции, здесь все предельно ясно. Дэвид считает Детей виновниками гибели брата, в отместку убивает одного из них и затем, чтобы избежать наказания, кончает жизнь самоубийством. Очевидно, не выдержали нервы. Что еще может подумать "здравомыслящий человек"?
- Если раньше я еще мог колебаться, - заметил я, - то теперь никаких сомнений у меня нет. Как этот мальчик на нас смотрел! Наверное, он на миг подумал, что стрелял один из нас; потом он понял, что этого не могло быть. Я не могу описать свое ощущение, но мне было просто страшно. Ты это тоже почувствовал? - повернулся я к Бернарду.
- Страшную слабость, - кивнул он. - Очень неприятно.
- Это было... - я замолчал, внезапно вспомнив. - Боже мой, я был настолько потрясен, что забыл сказать полиции о раненом мальчике! Наверное, нужно вызвать "скорую" на Ферму?
Зеллаби покачал головой.
- Там у них есть свой врач, - сказал он.
Несколько минут он молча размышлял, потом вздохнул и покачал головой.
- Присоединюсь-ка я к вам насчет выпивки. Не нравится мне все это, полковник. Совсем не нравится. Может, я и ошибаюсь, но сдается мне, что тут начинается самая настоящая кровная вражда.
18. Мидвич протестует
Обед в поместье Кайл перенесли, чтобы мы с Бернардом могли дать показания в полиции, и к тому времени, когда все это закончилось, я уже успел проголодаться. Гордон Зеллаби был также настолько любезен, что пригласил нас переночевать.
Происшествие заставило Бернарда изменить свои планы; он решил не возвращаться в Лондон, а быть ближе к событиям - если не в самом Мидвиче, то уж не дальше Трейна. Мне же был предоставлен выбор составить ему компанию или ехать назад поездом. Колебался я недолго. И кроме всего прочего, меня мучила совесть за не слишком вежливое скептическое отношение к Зеллаби, и я был рад, что предоставилась возможность исправиться.
Я потягивал шерри, с некоторым стыдом и отвращением размышляя о замечательных самозащитных свойствах разума: за прошедшие годы мои мозги настолько преуспели в рациональных объяснениях и я так тщательно постарался забыть мидвичские события, что они превратились для меня в совершенно незнакомое явление, которое я воспринимал с большим трудом. И теперь, после утреннего потрясения, я обещал себе, что отныне постараюсь лучше владеть собой и не позволю своей автоматической защитной системе помешать мне реально оценивать события.
Однако, за обедом Зеллаби приложили все усилия к тому, чтобы разговор не коснулся Мидвича и его проблем. Бернард казался погруженным в свои мысли, но я вполне оценил усилия Зеллаби и, слушая его рассуждения о пользе жестких общественных мер для обуздания разрушительной энергии молодого поколения, закончил трапезу в более ровном состоянии духа, чем начал.
Лишь когда с визитом пришел мистер Либоди, и мы перебрались в гостиную, на нас вновь навалился груз мидвичских проблем. Преподобный Хьюберт был очень озабочен и выглядел намного старше, чем можно было ожидать спустя восемь лет.
Антея Зеллаби налила ему кофе. Видно было, что викарий не знает, как начать разговор, но, когда он, наконец, отставил пустую чашку, я понял, что сдерживаться он больше не в состоянии.
- С этим надо что-то делать, - объявил мистер Либоди.
Зеллаби задумчиво посмотрел на него.
- Дорогой мой викарий, - мягко напомнил он, - об этом мы говорим уже несколько лет.
- Я хочу сказать, что надо что-то делать быстро и решительно. Мы приложили немало усилий, чтобы найти для Детей подходящее место и сохранить некоторое равновесие - и по-моему, у нас получилось не так уж плохо - но это временные меры, импровизация, дальше так продолжаться не может. Нам нужен кодекс, предусматривающий существование Детей и распространяющий на них действие законов так же, как и на всех нас. Если общепринятые нормы не распространяются на какую-то часть общества - это начало анархии. Подрывается доверие к властям, появляется неуважение к закону, и люди начинают думать, что кроме них самих никто не сможет их защитить. Именно это и произошло сегодня днем.
- Если помните, мы предвидели проблемы подобного рода, - снова сказал Зеллаби. - Мы даже послали соответствующий меморандум присутствующему здесь полковнику. И что же? Вы, полковник, передали его в высшие инстанции, на этом все и закончилось. Хотя, должен признаться, я их вполне понимаю, поскольку до сих пор не вижу способа заставить Детей подчиняться какому бы то ни было закону, если они сами этого не желают.
Мистер Либоди беспомощно сплетал и расплетал пальцы.
- Что-то должно случиться, - сказал он. - Взрыв может произойти в любую минуту. Достаточно искры, и последствия будут чудовищными. Почти все мужчины поселка собрались сегодня в "Косе и Камне". Никто их специально не звал - они пришли туда сами. И может быть, это тот случай, которого они ждали давно.
- Случай? - спросил я. - Не понимаю...
- Кукушата, - объяснил Зеллаби. - Вы же не думаете, что мужчины когда-либо по-настоящему л ю б и л и этих Детей, верно? Большей частью они делали вид, и то - только ради своих жен. Если принять во внимание, насколько оскорбленными они должны себя чувствовать, это делает им честь.
- Это действительно нелегко, - согласился мистер Либоди. Отношения в семьях обострены. Вряд ли найдется мужчина, который относился бы к ним без неприязни.
- И вы полагаете, что эта история с Паули сыграет роль детонатора? - спросил Бернард.
- Может сыграть. Если не эта, так какая-нибудь другая, - с несчастным видом сказал Либоди. - Если бы только можно было что-нибудь сделать!
- Сделать ничего нельзя, друг мой, - решительно сказал Зеллаби. Ни вы, ни один из нас не в состоянии что-либо сделать, поскольку инициатива не в наших руках; это зависит от самих Детей. Мы даже не в состоянии предвидеть их действия, так как имеем лишь самое общее представление о том, чего они хотят и как они думают. Кстати, что с тем мальчиком, в которого стреляли?