Заплакала, прощаясь с дедом, сунула руку Харитону и, всхлипывая, села в машину.
Машина исчезла за поворотом, а дедушка с Харитоном, опечаленные, осиротевшие, стояли у ворот, будто ждали какого-то чуда. Чуда не случилось, машина не вернулась. Они поплелись в дом, где стало скучно и неуютно.
— Так неожиданно… — бубнил Андрей Иванович.
VI
Земфире часто снилась Ляна, вся бело-розовая, веселая, с полной коробкой зефира в руках.
Лосенок просыпался, тревожно вострил уши, озирался в темноте. Жадно втягивал воздух, узнавая знакомый запах хлева. Успокоившись, сразу забывал и сон, и Ляну, и сладкий зефир.
Живя в зоопарке, Земфира стала совсем иной, чем была на воле. Уже не дикарка, она привыкла к людям, уверилась, что не все живое враждебно лосям и угрожает им гибелью.
Когда она бродила по лесу вместе с матерью, вокруг были одни лишь деревья да травы, рои насекомых летом, снега и трескучие морозы зимой. Малышка всегда старалась держаться поближе к матери. Она ощущала ее даже во сне, бросалась к ней при всяком необычном шуме, при приближении любого постороннего существа. Любила ли она мать? Скорее всего любовь была ей неизвестна, но чувство близости к старой лосихе родилось вместе с ней, она ощущала себя неотделимой от матери. Инстинктивно повторяла те же движения, что и мать, срывалась на бег, когда та бежала, останавливалась, прислушиваясь к лесу, если настораживалась старая лосиха. Даже не слыша ничего подозрительного, малышка знала, что опасность где-то поблизости, если неспокойна мать. Всем существом своим ощущала одно: в бесконечном мире, зеленом летом, черном осенью, белом зимой, они существуют только вдвоем и приближение кого бы то ни было третьего нарушает их спокойствие, угрожает гибелью.
Первые дни малышка лежала в хлеву ни жива ни мертва. Она скучала по матери, хотя уже начинала забывать ее. Вернее, даже не скучала, а томилась необычностью окружающего, дрожала от нестерпимого одиночества. Она не понимала, что холодные, молчаливые стены надежнее укрывают ее от хищных глаз, чем могла это сделать мать. Ей казалось, что лежит она у всех на виду, открытая всему враждебному, всем опасностям, какие только существуют на свете. Она и не подозревала, что есть у нее друзья и защитники, и, когда приходили юннаты, старалась забиться в угол, лежать неподвижно, инстинктивно прячась от всего живого. А ей так хотелось вскочить, броситься к выходу, шмыгнуть в квадратный просвет двери… Но чрезмерным напряжением всех мускулов заставляла она себя быть неподвижной, казаться незаметной.
Со временем голод заставил ее общаться с этими непонятными существами, враждебными ее дикому естеству. Она потянулась скорее не к людям, навязывавшим ей свою дружбу, а к пище в их руках, привлекавшей аппетитным запахом. И раз эти существа не причиняли ей никакого вреда, а, наоборот, угощали вкусными ветками лозы и осины, она, сама того не желая, машинально брала пищу и с жадностью ела, утоляя невыносимый голод.
Она переступила порог новой, пока непонятной для нее жизни, постепенно забывала о той, в которой существовала прежде, почувствовала — именно эти прочные и неподвижные стены надежно защищают ее от всяких опасностей. Сначала ее беспокоил и раздражал этот непривычный, далекий от леса, полный неизвестности мир, который она постепенно познавала. Чуткие ноздри улавливали запах лисы и зайца, барсучка и ежей, птиц. Это были уже знакомые запахи, она не раз слышала их и в лесу, но там каждый из них воспринимался отдельно, а тут все они слились воедино. Затем неожиданно появился волчий дух, особенно для нее ненавистный, напоминавший те времена, когда она убегала, несмотря на нестерпимую боль в ноге, именно от него.
Там, на свободе, среди лесного приволья, они с матерью в таких случаях бросались в чащу, и чужие запахи развеивались, исчезали. Здесь, в хлевушке, от них никуда нельзя было скрыться, к ним следовало привыкать. И, убедившись, что они не таят смертельной опасности, малышка с ними смирилась.
Появление Ляны еще больше приблизило животное к неведомому, когда-то чужому и даже враждебному окружению. Девочка со звонким, мелодичным голоском внесла в ее жизнь что-то светлое и очень приятное, такое, чего малышка никогда не ощущала.
Девочка неожиданно исчезла, и Земфира забеспокоилась, заскучала. Рвалась за ворота, а ее не выпускали. Тревожно кружила по двору, чутко прислушивалась, различала далекие призывы, произносимые приятным голоском: «Земфира!»
Уныло сделалось во дворе. Будто сонные, бродили в вольерах лисички и барсук, птицы сидели нахохлившись, волчата дремали в своей пропахшей волчьим духом клетке. Словно каменные изваяния на древнеегипетских гробницах, застыли ко всему безразличные коты-браконьеры.