— По прежним временам запряг бы конягу в телегу, положил бы все это да и ехал бы словно пан. А теперь на горбу должен переть…
— Так не ходил бы, — несмело отозвалась Мария, — не ворчал бы понапрасну…
— Не талдычь!
— Да на что оно нам, это сено? Вон еще позапрошлогоднее на чердаке лежит.
— Не помешает! Коли есть возможность урвать копну-другую, то рви…
Мария сокрушенно вздохнула.
Марко, почувствовав полную победу над женой, становится мягче, бросает снисходительный взгляд на нее: что ни говори, а хорошая у него жена — красивая, ласковая, послушная, покладистая, рассудительная, слова поперек не молвит.
Со вздохом Марко снова вспоминает времена, когда на покос ездил с отцом в телеге, не тащил на плечах тяжелый мешок и косу.
— Ежели хорошенько пригреет да высушит, после обеда возьмешь грабли, прибежишь на часок, поворошишь сено. Я попробую рекорд поставить. Договорился с завхозом, что один косить буду, отхвачу гектарчика два. Не желаю, чтоб кто-нибудь под ногами путался, ведь теперешние косари слабаки…
— Не отрывался бы, Марко, от людей…
— Опять заталдычила! — недовольно буркнул Марко, хотя в душе зла на жену не имел, наоборот — даже расчувствовался, что она так о нем заботится. — Сама знаешь, какие теперь косари. Тот стар, тот мал, не дорос. Смотри, еще и Громовой-Булатов за косу возьмется, вчера заходил к нему председатель…
— Не до косьбы Андрею Ивановичу.
— Да. Сидел бы уж в холодке, так не сидится…
Так, бормоча себе под нос, Марко вышел за ворота и, словно наколдовав, тут же на стежке повстречал Андрея Ивановича.
Громовой-Булатов тоже проснулся на рассвете. Его разбудил дружный звон отбиваемых кос, клекот аистов и воробьиный гам за окном. Лежал, полузакрыв глаза, в душу вливалось что-то приятное, почти забытое. Покос он любил с детства.
На лугах раздавался знакомый шум косилок, приглушенный гомон людских голосов, доносился перезвон стальных кос. Андрей Иванович загляделся на тихую гладь Гастюши с синеватой дымкой над нею, улыбался белым лилиям, что выныривали на поверхность, боясь пропустить восход солнца…
И вот лицом к лицу столкнулся с кузнецом Марком Черпаком.
Первым, как и положено младшему, поздоровался Марко:
— Доброе утро, Андрей Иванович!
Украдкой насмешливо взглянул на учителя — сколько живут здесь, не было между ними доверительных отношений. Хоть и нельзя сказать, что Марко не любил своего учителя, однако относился к нему с той непонятной задиристостью, которую можно оправдать только у ребенка. Андрей Иванович тоже смотрел на Марко иначе, чем на других своих питомцев, будто не замечая, что тот уже не мальчишка, а мужчина в расцвете сил.
— А, здравствуйте, Марк Степанович!
Марко неожиданно для самого себя растерялся. Его сбило с толку, что учитель обратился к нему так почтительно.
— Что это вы… Недостоин я такого величания…
Марко Черпак ошибся. Сказал не то, что должен был сказать. Редко кто называл его по отчеству, и он просто растерялся.
— Да неужто? — сразу ухватился за эти его слова Андрей Иванович, словно за конец ниточки. — Это почему же недостоин?
Черпак почувствовал, что допустил оплошку, в невыгодном свете предстал перед учителем, но, стараясь выкрутиться, опять сказал не то, что следовало:
— Мы, знаете, люди темные…
— Пора бы и просветиться. Не в джунглях живем, меж людьми крутимся. Газеты читаем, телевизионный шест торчит над крышей…
Все это прозвучало как откровенная насмешка, и Марко Черпак сразу опомнился, растерянность с него будто рукой сняло.
— Ежели кого с малолетства неправильно учили, то ему и взрослому ни радио, ни телевизор не помогут…
Андрей Иванович сразу понял, в чей адрес это было сказано. Пристально посмотрел на Марка, стараясь поймать его взгляд.
— Думаешь, жеребята родятся без лысины? Напрасно так считаешь. Лысина у коня — это одно, а что в черепной коробке у человека остается — это уже дело другого рода. Человек потому и называется человеком, что всю жизнь обогащается духовно, совершенствуется, достигает вершин…
— Вы, Андрей Иванович, такую науку тут развели, что моей темной голове и не постигнуть…
— Жаль, что не постигнуть. А надо бы!
Глянуть со стороны — идут по-над Гастюшей двое лучших друзей, обожаемый учитель и любимый ученик. Один несет на плече косу, спешит на работу, а другой прогуливается, дышит утренним воздухом, провожает на луг товарища. Невозможно было со стороны заметить, что шли двое людей, которые ни единой клеточкой своего «я» не принимали друг друга.