— Вот и наш завод, — сказал дядя.
— Вы здесь директором? — захотел убедиться Харитон, не сумев скрыть сомнения.
— Пока что, — улыбнулся тот одними глазами.
И именно потому, что он ответил так, Харитон не уловил в его словах ни иронии, ни сомнения, а убедился, что его дядя сильный и волевой человек.
По-настоящему характер дяди начал раскрываться Харитону, лишь когда они вошли в дом и Вадим Андреевич взялся за телефон.
В голосе его звучали спокойные, но такие твердые и требовательные ноты, которые должны были действовать на окружающих значительно сильнее, весомей, нежели властный окрик и начальническая самоуверенность.
Весь вечер Харитон наблюдал за дядей, прислушивался к каждому его слову и понял — здесь, дома, в Новотуржанске, Вадим Андреевич такой, какой он есть на самом деле. И в Боровом, и в пути он был совсем иным человеком.
Вадим Андреевич прислушивался к каждому слову тети Клавы. Но это была не та покорность, с которой раньше встречался Харитон. Дело в том, что тетя Клава ничего не приказывала. При необходимости она обращалась к нему за советом, как поступить. Он не спешил высказать свою точку зрения, а всегда интересовался, что думает по этому поводу супруга.
— Где же нам лучше поселить Харитончика? — забеспокоилась после ужина тетя Клава.
Дядя Вадим не решил этого вопроса одним махом. Прищурив глаза, отчего они сразу повеселели и потемнели, неуверенно произнес:
— Надо прикинуть, определить наши возможности.
— Может, пока в Ляниной комнате?
— Что ж, это дело. А может, в моем кабинете?
— Неудобно ущемлять директора, — усмехнулась тетя Клава. — Лучше уж мы поселимся с Ляночкой в моей комнате.
— Ведь и наверху есть место…
Харитон в разговор не вмешивался, чувствовал себя немного неловко — столько хлопот доставил людям. Однако ему очень нравилось то, как дядя и тетя решали сложный бытовой вопрос. На следующий день, обследуя дом, Харитон обнаружил наверху уютную и удобную комнатку, о которой можно было только мечтать. За обедом намекнул, что именно там хотел бы жить.
— Что ж, — усмехнулся одними глазами дядя. — Только учти: летом там нестерпимая жара, а зимой холод, как на полюсе.
Харитон решительно занял комнату, чувствуя себя в ней, особенно в ночную пору, словно в раю. Даже та колючка, что было застряла в груди, исчезла. Хотелось одного — чтоб Соловьятко или Яриська посмотрели, где он живет и какой индустриальный пейзаж перед его глазами.
Вечером к директорскому дому шли люди. Первым прибыл тот самый Петр Артемьевич, с которым Вадим Андреевич разговаривал по телефону, совсем не старый, даже моложе дяди Вадима, хотя уже и с заметным животиком и с плешинкой на полголовы. Он оказался главным инженером завода.
Явились и еще какие-то люди. Они работали вместе с дядей и тетей, но их должностей и имен Харитон покуда не знал. Приходили с грустными лицами, с печалью в глазах, а женщины даже со слезами. Каждый выражал соболезнование, но Вадим Андреевич никому не позволял расчувствоваться, потому, наверно, что, так же как и Харитон, улавливал в поведении гостей нарочитость. Он здоровался с гостем за руку, усаживал, успокаивал:
— Закон бытия, закономерная неумолимость…
Гости начинали разговор о смерти и бессмертии, а Петр Артемьевич, поглаживая вспотевшую лысину, бодро подытоживал:
— Умереть не страшно, страшно после себя ничего не оставить потомству.
Как раз при этих словах явился еще один гость — сухощавый и именно из-за этой сухощавости стройный и крепкий, будто юноша, старик с Золотою Звездой Героя Социалистического Труда. Харитон не знал, что это дедушка Журавлев, но с первого взгляда, а вернее, с первой фразы, которую тот произнес в ответ на слова главного инженера, он понравился Харитону.
— Правильно, Петр Артемьевич, оставить надобно много, но не все переиначивать, а то что же тогда будут делать те, что придут после нас?
Дедушку Журавлева охотно поддержали, и разговор сразу перешел на то, что́ должны в будущем делать неопытные потомки. Высказывались сомнения, так ли успешно, как и предыдущие поколения, выполнят они свои задачи.
— Выполнят! — уверенно произнес дедушка Журавлев.
Гости, разбившись на группы, беседовали, а тетя Клава и еще какая-то женщина выставляли все, что нашлось, на стол. Трапеза оказалась более чем скромной. Гости подходили к столу со строгими лицами, снова предавались воспоминаниям, всячески старались если не словом, то видом своим выказать сочувствие хозяевам в их горе.