— Так бы оно и было, хотя я никогда не забывал о тебе, знал, что растешь, существуешь на свете. Но я строго выполнял мамино требование, поселился далеко на севере, у самого Ледовитого океана, не наведывался в родные края. И только случайно появился один односельчанин, разговорились, он и рассказал о маме… о такой беде… И тогда я немедля приехал…
Отец несмело глянул на сына, с минуту ждал, что тот скажет. Но Харитон молчал, только с интересом, вопросительно смотрел на отца.
— Собирайся, сынок, поедем… Не пропадешь! Морскому или какому другому делу научу… прокормлю. Как положено, жить будешь. У меня, правда, есть семья, детей двое, родные они тебе… полюбишь их. Как же, ведь не чужие…
Что-то незнакомое, теплое и в то же время обидное шевельнулось в душе Харитона, но он быстро отогнал это. Ему стало даже любопытно. Вон как оно выходит: думал, остался один-одинешенек, совсем безродный, а у него где-то на холодном севере растет родня… Интересно — братья или сестры? Отец не сказал, а спросить язык не поворачивался.
— Все же с отцом лучше, чем у чужих людей.
У Харитона прорезался голос. Обидел его отец такими словами. Как он посмел сказать, подумать, что его сын живет у чужих людей?!
— Не чужие они. Свои… родные!
Колумбас-отец в удивлении широко раскрыл глаза, помолчал — понял, что сказал не то. Покраснел то ли от стыда, то ли от досады: в самом деле, разве мог его сын до пятнадцати лет жить среди чужих?
— Безусловно, свои, хоть далекая, а родня… Но все не отец… Один я теперь у тебя…
На глазах у отца задрожали слезы, он жалобно смотрел на сына, не ведая, как к нему подступиться. Потому что хотя и знал, что Харитон ему сын, но должен был выпестовать в себе отцовские чувства, ведь еще вчера, даже сегодня утром не представлял себе Харитона, мог кого угодно из восьмиклассников, встретив на улице, принять за своего сына.
Слезы не растрогали Харитона. Наоборот, ему стало неприятно видеть этого расчувствовавшегося человека, называвшегося отцом. Он заподозрил, что слезы заискрились у него в глазах с единственной целью — разжалобить сына. Отвел в сторону взгляд, посмотрел на дверь. Хоть бы дядя Вадим вошел и выпустил на волю, не хотелось больше вести разговор с этим странным незнакомцем!
Вадим Андреевич, словно почувствовав беззащитность Харитона, вошел в комнату.
— Ну как, товарищи Колумбасы? — бодро спросил он наигранным голосом. — Поговорили? Достигли взаимопонимания?
— Как будто так… — неуверенно буркнул отец.
— Как решаешь свою судьбу, Харитон? — вопросительно глянул Громовой на Харитона. — С отцом едешь или у нас останешься?
— Никуда я не поеду! — Харитон покраснел как рак.
— Не хочет сынок ехать с отцом… не хочет. — Колумбас-старший заспешил, встал, обиженно склонил голову. — Такие-то теперь детки… самостоятельные!.. Да и то сказать — откуда ему знать отца?
— Это верно, — согласился директор.
— Так что не знаю, как и быть, — еще ниже повесил голову старший Колумбас. — Заработки у меня обыкновенные, рабочие, а семья ведь… Буду высылать что смогу…
Харитон, поняв, в чем дело, покраснел.
— Ничего высылать не нужно, — сказал Вадим Андреевич. — Не чужой нам Харитон. Жил с нами до сих пор, будет жить и дальше, пока не встанет на ноги…
— Ну, как хотите… Спасибо, что пригрели, не бросили…
— Не за что благодарить.
— Все же…
Чтобы не терзаться, Харитон бросил взгляд на дядю:
— Меня там ждут… в школе.
Вадим Андреевич промолчал, не зная, как себя вести. Первым опомнился отец.
— Так что ж… беги, сынок. Дело — в первую очередь.
— До свидания, — хмуро вымолвил Харитон, несмело направляясь к двери.
— Прощай, сынок! Не забывай отца… Ежели что, помни — не брошу.
Харитон, не сказав ни слова, исчез за дверью.
— Вот так-то, Вадим Андреевич, бывает на свете. Никто не в силах предвидеть свою судьбу, не знаешь, где тебя встретит радость, а где печаль…
Это верно, у каждого свои радости и свои печали.
V
Словно в воду опущенный ходил все эти дни Харитон.
Ляна оставила его в покое, иногда даже не будила на зарядку. Едва открыв глаза, она выбегала из дому и, сдерживая тревожное биение сердца, обращалась взглядом к вязу. В гнезде мирно дремали аисты. Позабыв обо всем на свете, даже о том, что утром надо делать зарядку, не сводила глаз с аистов, ловила каждое их движение. Она жила какой-то ей самой не понятной жизнью, не вспоминая о школе, о деде, о Харитоне, даже о маме.