Ляна с Харитоном не замечали деда и продолжали носиться по огороду, пока старику это не надоело. Он решил унять их, хорошо зная, как это сделать.
— Ляна! — окликнул дед. — Разве можно так беспокоить птиц, когда они высиживают птенцов?
Ляна тут же угомонилась — игривость с нее словно рукой сняло, — выплеснула из ладошек остатки воды.
— Здравствуйте, дедушка, простите, что не заметила…
— Стариков замечать не обязательно, а вот птиц уважать стоит. Сама знаешь, как нелегко они приживаются на новом месте. А ты носишься по саду, кричишь, пугаешь их…
Дед говорил тихо, растягивая слова, ласково и по-стариковски поучительно, а Ляне хотелось, чтобы он накричал на нее, пригрозил, тогда бы ей не так стыдно было.
— Да это Харитон… — как всегда это делают некоторые девчонки, попыталась она свалить вину на другого.
— Что Харитон? — встал на его защиту дед. — Харитон вынужден убегать, когда за ним с холодной водой гоняются.
— Это мы играли… — спохватилась Ляна.
— Вижу, что не камни ворочали. Поэтому и говорю: вам игра, а ведь аистам птенцов высиживать надобно.
— Я об этом не подумала, — виновато опустила глаза внучка.
— Надо думать, чай, не маленькие…
Дед говорил так, будто винил обоих — и Ляну и Харитона. Но они, в самом деле уже не маленькие, понимали, что дедовы укоры касаются только Ляны и дед говорит так затем, чтобы его замечания не были столь чувствительны и точней попадали в цель.
Приуныла было Ляна, расстроилась. Чтобы закончить неприятный разговор, дед перешел на другой тон:
— Собирайтесь, воробьята, к Донцу поедем, на маевку. Деды Иван и Кузьма уже подались туда, таганки для каши готовят. И мы за ними вдогонку.
И они отправились на маевку. У товарища директора и в праздники была куча дел, он пообещал, что приедет с Клавдией Макаровной позднее, а Ляна и Харитон, словно птахи, впорхнули в дедов «Москвич».
Не успел Макар Ерофеевич включить скорость, как уже проскочили Первомайскую, свернули на проспект. Едва полюбовался Харитон акациями и каштанами с молодой листвой, а машина уже выбежала на городскую площадь. И сразу сбавила ход, потому что навстречу им словно бы вышел Ленин.
Новотуржанцы в день столетия Ленина торжественно открыли памятник вождю.
Никогда не забудет Харитон того дня. С утра небо хмурилось, даже дождик теплый накрапывал, тихий, веселый, прибил пыль, разогнал дым заводских труб. После завтрака солнце стало пробиваться сквозь облака, развеселило землю, молодая травка и листья деревьев на глазах росли, радовали сердце.
Вышли на площадь рабочие и служащие, школьники и комсомольцы, из ближних сел прибыли колхозники. Легонький ветерок покачивал белое полотнище, под которым угадывалась скульптура…
Харитон через стекло «Москвича» смотрел на памятник, а перед глазами вставал тот апрельский день, на всю жизнь запомнившийся новотуржанцам, старым и совсем юным.
Дед Макар тоже какое-то время любовался творением рук своих, был взволнован, будто впервые видел монумент. Потом, медленно тронув с места машину, повел ее через площадь, обогнул Дом культуры, свернул на главную городскую магистраль и направил «Москвич» за город, туда, где в зеленой низине протекал Донец.
Город вскоре остался позади, ощущение праздничности развеялось, завязался разговор. Как всегда, его начала Ляна, и, как всегда, чрезвычайным сообщением.
— Дедушка, — щебетала она, — а у нашего Харитона есть что-то такое, чего вы никогда не угадаете!
— Новая удочка?
— Нет. Не то. Предмет одушевленный.
— Это как же — одушевленный?
— Ну, живой, значит. Отвечает на вопрос «кто».
Дед Макар не моргая смотрел вперед, только брови, седые, даже слегка желтоватые, изгибались то вопросительно, то с удивлением.
— Может, воробушек какой-нибудь?
— Вот и не угадали! — торжествовала Ляна. — Невеста есть у него, вот кто!
Харитон не ожидал ничего подобного, весь вспыхнул, но тут же почувствовал, что вовсе не стыдится этих слов, а наоборот, они теплом разлились в сердце.
Дело в том, что накануне праздников Харитон получил телеграмму. В ней сообщалось коротко и ясно: «Поздравляю великим праздником тчк Никогда тебя не забываю зпт обязательно приеду тчк Хочу учиться вместе тчк Ярися». Телеграмма, прежде чем попасть адресату, побывала в руках Ляны. Она тогда ни единым словом не уколола брата, даже не спросила, от кого телеграмма и кто такая Ярися. А тут на́ тебе — выдала деду.
Харитон видел в зеркальце глаза деда. При словах внучки они сузились, но не насмешку и осуждение прочитал в них Харитон, а уловил нечто теплое и хорошее, такое, что успокаивает.