Со временем втянулась в эту работу, почувствовав, что делает для людей доброе дело, и, как ни удивительно, на таком будничном поприще завоевала авторитет и уважение односельчан. Не просто торговала тем, что завозили в лавку. Старательно записывала в тетрадь заказы покупателей и добивалась получения нужного товара. Ее фотография красовалась на районной доске Почета среди лучших работников, колхозников и прочих тружеников района.
Работа Галины в торговле как раз и выявила самые негативные черты Тонькиного характера. Лесничиха бесцеремонно засыпала ее такими заказами, которые вряд ли смог бы выполнить не только скромный бузиновский магазин, но даже весь облпотребсоюз.
Сначала Галина на это не обращала внимания — ну что ж, надо так надо, человек нуждается в этих вещах, дело работников торговли удовлетворять спрос. Но со временем, когда Тонька стала требовать, чтобы ей в первую очередь доставались дефицитные товары, да еще в долг, Галина возмутилась, запротестовала:
— Имей совесть, Антонина!
Тонька Горопаха притворно расхохоталась на всю хату:
— «Совесть, совесть!» Уж очень ты совестлива, Галина, вот и живешь вдовою. В твоих руках счастье, а ты играешь в честность. Попало тебе в руки добро, умей им распорядиться.
Галина с удивлением слушала подругу.
— Ты мне получше товар дай, а я тебе за него не такие денежки выручу. И тебе польза, и мне выгода.
Галина строго сжала губы:
— Не шути так, Тоня, — поссоримся.
Горопашиха знала Галинин характер и, поняв, что переборщила, все обратила в шутку:
— Шучу, шучу, Галка, знаю тебя, бессребреницу! Все равно — привези мне плюшевую жакетку, такую, как у председательши, а то лопну здесь в лесу от зависти или заем до смерти своего Евмена.
Она и в самом деле могла лопнуть от зависти. Завидовала Галиному вдовству, завидовала жене председателя колхоза, завидовала тем, кто живет в селе, но не могла оставить лес, потому что знала — тогда еще сильнее станет завидовать леснику который займет Евменово место.
Галина все реже наведывалась к подруге в гости, реже и Тонька заставала ее дома.
Всю свою любовь Галина сосредоточила на сыне. Харитон был ее радостью, солнцем. Днем она отдавалась работе, а возвратившись домой, жила сыном, его детскими интересами. Вместе с ним она ходила в первый класс; когда ему прикололи на грудь октябрятскую звездочку, то и она ощутила ее возле сердца, а когда сыну впервые повязали пионерский галстук, Галина прослезилась, будто к ней вернулось неповторимое детство.
До пятого класса между мамой и сыном сохранялись самые лучшие отношения. Харитон слушался беспрекословно, считался в школе образцовым учеником. Галина Колумбас приходила в школу с гордо поднятой головой, ей не стыдно было смотреть в глаза учителям и директору.
Перелом в характере сына произошел сразу, в один день. Как-то раз Харитон ее не послушался: она велела ему сидеть дома, готовить уроки, а он выкрикнул, что ему надоели всякие домашние задания, осточертело сидеть дома. Мать какое-то время смотрела на него, будто на чужого ребенка, не веря своим ушам.
— Что ты сказал, Почтальончик? — переспросила она.
— Не зови меня Почтальончик! Взяли привычку — дразниться. В школе дразнят, дома дразнят…
Хлопнул дверью и выбежал из хаты. Пулей вылетел за калитку и исчез на улице.
Галина была так удивлена и встревожена, что в первый момент не знала, как реагировать на такую выходку сына, даже не попыталась его остановить. Весь день она делала все невпопад, не могла дождаться вечера, а когда встретилась с Харитоном и попробовала все уладить добром, то из этого ничего не вышло — словно подменили ребенка.
С этого дня мать не могла найти общий язык с сыном. Он стал раздражительным и упрямым. К Колумбасам зачастили учителя, даже сам директор имел с Галиною Харитоновной нелицеприятный разговор. Но все это не давало никаких результатов. Харитон поступал по-своему, каждый день доводил мать до слез, будто умышленно все делал ей назло.
Трудно стало жить Галине Колумбас. Не было друзей, не было прошлого, не стало семьи: потеряла мужа и сын начал чуждаться, и никакого проблеска надежды на лучшее. Теперь только на работе она забывала обо всем. Да еще думы отвлекали ее. Думала вечерами, поджидая сына, думала ночью, прислушиваясь к его дыханию и беспокойному сну. Вспоминала свое детство, своих названых родителей.