Галина любовалась отцом. Вот он, весь такой, каким был когда-то. Сперва общее, а уж потом свое, личное…
— Так что с вами, папа?
— Ничего особенного. Поприжало немножко. Ничего удивительного — пора уже и прижать нашего брата. Все обошлось, не впервой…
Он на какое-то время задумался: рассказать о предыдущих «разах» или промолчать? Промолчал, так как тот первый «звонок» прозвенел, когда она, Галинка, нарушила их семейный покой, а второй — когда Екатерина Федоровна осиротила его.
— Тот, кто выплыл из воды трижды, уже не утонет. Стало быть, на сей раз я получил продолжительный отпуск.
Галина немного успокоилась. Недавняя тревога, с какою она шла в этот дом, развеялась, теперь она побаивалась другого — о чем они станут говорить?
Андрей Иванович, все время следивший за выражением лица гостьи, повел речь о том, что сразу же направило мысли и чувства Галины совершенно в другую сторону.
— Как там наш Харитон свет Иванович, моряцкий сын, в науках плавает? Большой ли вырос?
— Ой, беда мне с Харитоном Ивановичем!..
Долго, с подробностями рассказывала о сыне, и жаловалась на него, и радовалась, что он у нее такой самостоятельный, и сокрушалась, что от рук отбился.
— Ничего удивительного, — рассуждал Андрей Иванович. — Моряк в нем проснулся, ему мужская рука нужна, наставник твердый. Общество матери ему хоть и приятно, да только недостаточно…
Галина доверчиво, со страхом бросила взгляд на отца — как он прочитал ее мысли? Она и сама догадывалась, что другой вожак нужен Харитону. Не ей, женщине, воевать с упрямым мальчишкой.
— Что же мне делать, папа?
— Что делать?.. Заколачивай окна в своей хате, бери Харитона и переходи ко мне. Пока жив, сына тебе поставлю на правильный путь. И не таких в люди выводили…
Галина невольно опустила глаза. Андрей Иванович заметил это, встревожился:
— Или, быть может, жизнь не раскрыла тебе глаза, может до сих пор носишь в сердце что-то против меня?
Склонила голову. Значит, не миновать разговора… Удивилась только — откуда он проведал, что́ у нее на сердце?
— Не знаю, Галина, что именно разрушило наши добрые отношения, но уверен — случайное, несущественное, а переступить через него трудно. Поразило известие, что я не родной?
Ясными глазами заглянула в глаза отцу. Теперь невозможно избежать объяснения, нельзя кривить душой…
Он молча ждал. И она не утаила того самого важного, самого опасного, что могло вызвать четвертый удар; возможно, последний. К счастью, Андрей Иванович этому не придал особого значения. Известие не было для него новостью. В одно время прошел среди людей слух, будто ветер прошелестел ветвями деревьев, что, мол, Громовой сжил со света своего самого большого друга только ради того, чтобы самому выйти на первую роль. Об этом у него даже официальный разговор состоялся с людьми, в обязанности которых входило выяснять подобного рода дела. Вскоре тот наговор погас, однако, оказывается, не прошла бесследно клевета, отвратила от него доверие и сердце человека, которого он любил, как родного.
— Кто сказал тебе это, дочка?
Галина колебалась — сказать или нет? Заглянула отцу в глаза, поняла: нельзя утаить ни слова.
— А ей кто сказал такое, Антонине?
— Ее дядька, что в партизанах был…
Андрей Иванович покачал головой:
— Вот оно что… дядька… А не сказала ли часом, что у нее был еще один дядька, брат того партизана? Сельский староста и партизанский связной… Одну полечку танцевал, только на две стороны. Оккупантам служил, покуда не разоблачили. Судить пришлось по закону. И твой отец Харитон Булатов судил. А обрушилось, вишь, на меня, хотя это не так страшно. Самое страшное — что ударило по тебе, Галинка, по Харитоновой дочери…
Пошел в другую комнату, порылся в ящике письменного стола. Позвал Галинку.
— Почитай, деточка. Это письмо твоего отца.
Дрожащими руками взяла пожелтевший конверт Галина Колумбас, осторожно извлекла из него письмо. Не сразу поняла, что письмо писано не мужскою рукой, а женской, скорее девичьим, мягким и ровным почерком, точь-в-точь таким Галина сама писала в девятом классе. Не обратила внимания, что не на обычной бумаге чья-то рука начертила послание Харитона Булатова к Андрею Громовому, а на глянцевой стороне топографической карты, той самой километровки, которой пользовались на фронте офицеры.