Галина не замечала и того, что ветхий листок мог легко распасться.
«Дорогой мой боевой друг, мой верный побратим и любимый товарищ Андрей! — Такими словами начиналось письмо, развеявшее, точно свет мощного прожектора, все сомнения Галины. — Славные наши соколы вывезли меня на Большую землю, неутомимые доктора сделали все, чтобы спасти мне жизнь, а тебе товарища. Но, пожалуй, ты зря трудился, разыскивая меня на поле боя, напрасно нес на своих плечах в безопасное место, напрасно вез меня за тридевять земель, в поисках партизанского аэродрома, — чувствую, Андрей, что дни мои сочтены, что жить осталось недолго.
Попросил сестричку, чтобы написала тебе. Она, правда, уверяет, что я зря паникую, а я твержу: «Ты пиши. Если твоя возьмет, то письмо всегда сжечь успеем, а если моя правда — передай его через пилотов в далекие леса моим партизанам-побратимам, пусть не ждут, пусть без меня лютой смертью карают фашиста, пусть и за меня мстят врагу за все его злодеяния».
Добрый брат мой и дорогой друг! Умираю, но благодарю судьбу хотя бы за то, что имею свежую голову, мыслю трезво, помню все до подробностей, утешаюсь воспоминаниями обо всем пережитом. Я ничего не забыл из того, что сдружило нас, что побратало на всю жизнь. Помнишь, друг, нашу погранзаставу и нас, юных, зеленых, бдительных пограничников, наши «секреты» в непролазных полесских болотах, наши молчаливые раздумья в долгих дозорах? И вечера самодеятельности, походы в подшефные села, встречи с сельской молодежью, дни, которые были нашей неповторимой юностью… Я, коренной сибиряк, всею душой полюбил украинскую землю, украинский народ и сам стал чем-то на них похожим, — возможно, тем, что научился петь задушевные украинские песни.
Потом мы с тобой разлучились — я остался в кадрах, а ты вернулся в свою школу. Но мы с тобой по-прежнему были родными — кто подружился в солдатах, тот подружился навек.
Судьба нам предназначила встретиться и в эту страшнейшую из войн. Мой трудный путь от границы на восток пролег через твой район, и я шел, ни на минуту не сомневаясь, что встречусь с тобой. Интуиция не обманула меня, пограничника: тебя оставили в подполье, иначе и быть не могло. Нелегким оказался наш путь, немало горького пришлось вкусить на трудном партизанском пути, но думал ли я, что все так закончится? Я готов был сложить голову в бою, потому что ранение для нашего брата — все равно что смерть. Мое ранение не было ни для меня, ни для кого другого неожиданностью, неожиданностью было то, что ты меня отыскал раненого и сумел эвакуировать в тыл.
Сделано невероятное, партизан должен жить, но партизан — умирает.
Дорогой друг мой, не подумай, что Харитон испугался, что Харитону умирать страшно: я был солдатом и умираю как солдат. Только обидно мне, что лежу обессиленный, будто птица с перебитыми крыльями. Только об одном жалею: что умираю безвременно, а враг еще топчет нашу землю, сеет смерть и горе среди людей. Одним утешаюсь — вы, мои боевые побратимы, партизаны мои славные, будете бить его и за меня, Харитона Булатова, не успевшего допеть свою боевую песню. Мстите врагу и моею рукой, прошу вас, молю вас!
И еще прошу тебя, как брат, — выполни мою последнюю волю, сделай так, как договорились. Если останешься жив, то поставь мою фамилию рядом со своей, пусть объединятся в одну твоя и моя жизни, пусть навечно сольются воедино фамилии русского и украинца, пусть потомки несут их в грядущие века.
И еще прошу тебя — если сумеешь, то разыщи мою жену, а также мою единственную дочку, мою Галинку, будь ей отцом, чтобы не росла безотцовщиной, чтобы знала родительское тепло и заботу. Вырасти ее человеком, а обо мне расскажи ей, когда станет взрослой, когда поймет все до конца…»
Галина не смогла дальше читать. Слезы набежали на глаза, горло сдавило.
Андрей Иванович ей не мешал. Оставил ее наедине с письмом, сам возвратился в гостиную.
Верным другом остался до последнего дыхания Харитон Булатов, ее отец, с гордостью и честью нес по жизни его славное имя учитель Андрей Иванович Громовой.
Галина долго не выходила из комнаты. Она успела успокоиться, поразмыслить, все взвесить, сделать единственно правильный вывод.
Когда она вошла в гостиную, на столе стояли стаканы янтарно-прозрачного, горячего, ароматного чая. Встретилась с сочувственно-вопросительным взглядом Андрея Ивановича. Ни словом не обмолвилась о письме. Только спросила так, будто вопрос давно был решен и, собственно, ради этого она и пришла сюда: