Харитон остановился на круче, внимательно оглядел реку. Не было никаких признаков, что она скоро вскроется. В один миг Харитон сорвался с места, точно мячик скатился с кручи на лед. Стал прислушиваться: не потрескивает ли лед, не журчит ли угрожающе подо льдом вода? Тихо. Присмотрелся: не видать ли скрытой трещины, не пробила ли толстый лед очумелая рыба? Непохоже. Никаких признаков, что Десна скоро вскроется, Харитон не заметил и все-таки был убежден, что не сегодня-завтра она очнется.
Можно было возвращаться обратно, еще можно было успеть в школу. Но Харитон прогнал эту мысль. Его потянуло странствовать, позвала даль, чуть подернутая весенним туманом, манили лозы на песчаном берегу, украшенные серебристыми «котиками», пушистыми сережками, — они, словно живые, шевелились на ветках.
Он шел берегом туда, где темнел лес, зимой и летом наполненный вороньим гамом, сорочьим стрекотом, своей таинственной лесной жизнью. Тащился долго, пока не достиг опушки леса, где спорили со снежною белизной белокорые березы, а к ним жались кущи зеленоватых осин и золотистых вечнозеленых сосен. Не задумываясь, побрел лесом — знал, что уже недалеко лесникова хата, теплая и приветливая, в которой гостил он не раз. Его мама дружила с семьей лесника дядьки Евмена, а сам Харитон учился с их Яриськой в одном классе.
Лес жил по-весеннему. С дерева на дерево перепархивали суетливые синички, тенькали весело, радостно; дятлы старательно выстукивали клювами стволы сухих деревьев; тревожно стрекотала сорока, — видно, не нравилось ей, что Харитон подглядел, как она мастерила из сухих прутьев гнездо на стройной березе, похожее на косматую шапку. Под ногами лежал ноздреватый снег, на ветвях деревьев там и сям поблескивали ледяные сосульки, с которых падали тяжелые голубые капли. Вдруг показалось, будто средь древесных стволов мелькнула какая-то тень. Харитон вздрогнул, может, это дикая козочка или заяц, — но, сколько ни всматривался, ничего не разглядел. Только неожиданно попалась на глаза стеклянная банка из-под консервированных помидоров, видневшаяся из снеговой лунки возле березы. Подойдя, увидел: посудина полна такой прозрачной жидкостью, что если бы не переливалась через край, то ее и не заметил бы. Береза плакала чистыми весенними слезами; они сбегали в банку по деревянному желобку, вбитому под надрезанную кору.
Харитон даже подпрыгнул от радости, поняв, что ему уже давно хотелось пить, и именно этот весенний напиток, который, словно по заказу, встретился на пути. Уж очень любил он березовый сок, был он для него вкусней молока, лимонада и даже мороженого. Как же это он забыл, что настала пора березового сока?
Обеими руками подняв наполненную соком посудину, он ощутил сперва ладонями, потом во рту холод и подивился, потому что почему-то ожидал, что сок будет сладким, как мед, а он лишь чуть сладковатый и такой холодный, что зубы заломило. Пил жадно, старался как можно больше влить в себя целебной влаги.
Сквозь рваные облака блеснуло солнце, с веток со звоном и треском посыпались ледяные сосульки, в лесу заиграли, запели флейты, березы стали еще белее, а сосны зазолотились. Как будто весна вдруг заглянула сюда и преобразила все вокруг.
Харитон оторвался от посудины, смачно крякнул, зачарованно оглядел ожившую под солнцем лесную поляну, вслушался в вороний грай и подумал: еще попить или довольно? Решил еще. Поднес банку ко рту и тянул сквозь зубы, чтоб не так холодило.
— Пей на здоровье! — вдруг услышал над самым ухом громовой голос, и, хотя голос этот был хорошо знаком, хлопец выпустил из рук банку, и она упала в снег.
К счастью, не разбилась.
II
Дядька Евмен, лесник одного из объездов Боровского лесничества, проснулся в тот день на рассвете. Рассказывали, будто Евмен Горопаха вообще не спит. Люди этому верили. Об этом толковала и его жена, тетка Тонька, и все порубщики, расхитители лесных богатств, испытали это на себе. Только заберется кто-нибудь в лес днем или ночью, тюкнет топором, а лесник тут как тут. Не любил Евмен тех, кто в государственный лес по надобности или без надобности ходит. Нечего человеку без дела по лесу шляться, считал лесник. Находились и такие, которые удивлялись: какой лесу вред, если кто забредет в него? Евмен знал, какой: летом — пожар от случайно брошенной спички, зимой — всем лесным жителям тревога да беспокойство. Если же человек с пилою и топором пробрался в лес, то уж Евмену мерещилась гибель всему лесу!