— Марш в школу, Харитон. Там поговорим!
— А о чем? — хитро исподлобья блеснул глазами Харитон. В нем сразу проснулось непокорство.
— Об опозданиях, прогулах…
— А почему об этом со мной надо говорить? Вы, Павел Максимович, вон с теми, что удирают, как воры, поговорите. Вот они-то настоящие прогульщики и лодыри, а я что? Я жду маму. Я не без дела…
— Придется с матерью разговаривать, — слабо наступал директор.
Река обезоружила его, ледоход пленил. «Быть может, и в самом деле в такие минуты не следует держать детей в классе, а лучше вывести к реке, к этой вечной стихии и сказать: «Смотрите, ребята, вот она, настоящая жизнь, суровая, неумолимая, в вечном движении, в вечном разрушении и творении. Учитесь разбираться в ней, учитесь побеждать».
Так размышлял директор, преподаватель математики, философ и практик в душе.
Харитон не возражал против беседы с мамой.
Павел Максимович любовался ледоходом. Он понимал: спорить сейчас с непокорным учеником — все равно что пытаться остановить движение льда на бушующей Десне. Почувствовал директор: что-то сложное, сразу непостижимое творится в душе Харитона. Просто так не подступиться к независимому мальчугану, не подчинить его своей воле.
— Так, значит, мама не возвратилась? — спросил Павел Максимович уже совсем миролюбиво и даже сочувственно.
— Нет…
— Хм… Отрезал, значит, ледоход. Теперь, считай, на несколько дней. У знакомых побудет. А тебе не следует торчать у воды. Иди в класс. Знаешь, Харитон, упустить многое в жизни легко, наверстать потом трудно.
Харитон молчал, обезоруженный доверительным тоном беседы. Понимал, что директор говорит правду, возразить было нечем.
Павел Максимович повернулся и, понурив голову, будто виноватый, направился к селу. Харитон в недоумении глядел ему вслед. Неужели так и уйдет, ничего больше не скажет? Нет, остановился, обернулся, крикнул:
— Не вздумай только на льдину лезть! Слышишь?
Что-то отечески теплое, заботливое слышалось в голосе учителя, и Харитон заверил:
— Не бойтесь, не полезу.
Долго еще стоял он возле Десны. Даже в глазах зарябило от круговерти, даже в ушах зашумело от шороха льда. Почувствовал — есть хочется. Тут уже не до катания на льдине. Отощаешь — не то что льдину, коня не оседлаешь. На берегу почти никого, все возвратились в село…
В Бузинном ревели моторы, стучали веялки, люди перекликались. Солнце уже припекало по-летнему, тропинки просохли, лужи в колдобинах испарялись, в тени дотаивал последний снег. Самые беспокойные и работящие хозяйки вышли на огороды.
— Не слыхали, правда иль нет, что кричал кто-то на Десне?
— Говорят, кричал…
— Ну, а кто слыхал?
— Никто не слыхал.
— Вот тебе и на!
Харитон пропускал все это мимо ушей. Не спеша, как воин, выигравший битву с противником, возвращался он домой. Он имел право гордиться — самого директора не испугался. И ничего тот ему не сделал. А коли так, то сегодня он тоже прогуляет и только завтра — так и быть — пойдет в школу.
Парнишка почему-то был уверен: зайдет во двор, а навстречу — мама. Чуда не произошло — во дворе было пусто, хата заперта, ключ лежал в том же потайном месте, где оставил его Харитон. Не заходя в дом, он направился в лавку. Подумал: может, лавка открыта, мама торгует. На дверях, как и вчера, чернел увесистый замок, ставни блестели порыжевшими досками.
Грустно сделалось Харитону.
— Не слыхали, соседушка, кричал кто-то на Десне ночью?
— А вы?
— Да и мы нет… А кто же слыхал?
— Да вроде никто…
— Вот так дела!..
Переговаривались через улицу соседки. Харитон не прислушивался ко всему этому. Кто-то что-то слыхал, но выходит — никто ничего не слыхал, а языками треплют…
И он направился к дому, потому что нестерпимо хотелось есть.
II
Все уроки Яриська просидела будто на иголках. Не могла сосредоточиться на том, что писала, что говорил учитель, — думала о своем. Ее не покидала мысль о Харитоне. Утром у них в сторожке состоялся неприятный разговор. Мать, подавая завтрак, покрикивала на детей, чтобы ели скорее да поторапливались в школу. Отец молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя. Потом сказал:
— И что с него будет, с этого парня?