Пока Харитон над всем этим раздумывал, сани въехали во двор. Сивка, дойдя до места, остановился. Гость без приглашения спрыгнул вниз, поднял глаза и увидел на крыльце тетку Тоньку.
Она была полнейшей противоположностью дядьке Евмену. Высокая, худощавая, с молодым, довольно приятным лицом, которое могло быть даже красивым, если бы не было таким постным, а тонкие губы не сжимались так плотно, даже презрительно и если б в глазах было хоть сколько-нибудь доброты и ласки, а не одно неприкрытое зло и ехидство. Обута она в растоптанные валенки, на плечах какая-то меховая одежина с большущим воротником, не то лисьим, не то козьим. В руках она держала пустое ведро, хотя, видать, по воду идти не собиралась. И точно, когда Евмен приблизился к порогу, тетка Тонька сердито сказала:
— А ну, принеси воды!
Дядька Евмен покорно взял ведро и зашагал к колодцу, здесь же, во дворе, шагах в десяти от порога, а тетка Тонька бросила ему вслед:
— Сама не принесешь, ни один черт не вспомнит!..
Харитону такое отсутствие логики в словах и действиях тетки как раз и не нравилось: никогда она по воду не ходит, ждет, пока дядька Евмен принесет.
Задав мужу работу, тетка Тонька обратила свой ястребиный взгляд на Харитона. Он заметил: в серых, как у кошки, глазах тетки ожило что-то насмешливое, и понял — это касается именно его, Харитона.
— Ты смотри, — она ехидно хихикнула, — Харитоша-почтальон пожаловал! Что так рано?
Харитон терпеть не мог это прозвище, которое приклеила ему тетка Тонька, позаимствовав из какого-то старого фильма. Поэтому он только хмыкнул, не посчитав за нужное отвечать. Но тетка Тонька, видимо, и не рассчитывала на ответ. Она завела речь про другое.
— Ты глянь, у людей дети, — это адресовалось уже Евмену, который, посапывая, тащил большущее ведро с водою, — когда нет нужды бежать в школу, они и не бегут… А нашим дуракам день и ночь торчать бы в школе…
Харитон сразу понял, в чей огород летят камешки, — это его так ловко поддела лесничиха. Знает, что ему следует быть в школе, но не говорит прямо, а подъезжает исподтишка.
Евмен помалкивает. Тетка Тонька поинтересовалась, чем занята Харитонова мама. Играть в молчанку больше не годилось. Он ответил, что мать уехала в райцентр.
— Уж не за телевизором ли случайно? — встрепенулась тетка Тонька.
— Может, и за телевизором, — уже в хате не без хвастовства отвечал Харитон, безошибочно зная, что этим больно кольнет сердце ехидной тетки.
Тетка Тонька еще плотней сжала тонкие сухие губы. В глазах вспыхнуло нечто такое, отчего они из серых сделались оловянными.
— Видал! — Это уже относилось не к Харитону, а к дядьке Евмену. — Люди телевизоры покупают, машины стиральные, а мы здесь с волками глазами светим, в лесу кукуем. Ни электричества, ни телевизора…
— Зато радио без всяких помех слушаем, — заметил лесник, снимая свою форменную шинель и шапку.
Словно кипятком ошпарило лесничиху, даже зашипела от злости, метнула в мужа из глаз такие огненные стрелы, что, если б он заметил, сразу упал бы замертво.
— Ну как же, нам радио достаточно, телевизор да кино не про нас…
— Антонина, хватит, будет, перестань-ка ты кричать! — словами из знаменитой оперы проговорил Евмен. — Подавай поскорее на стол, что там состряпала, а то время не ждет…
Лесничиха зловеще сопела, но на стол подала беспрекословно: высокую стопку гречишных блинов, как раз таких, какие очень любил Харитон, сковороду жареного сала, от которого за уши его не оттащишь, кувшин молока и целый жбанок меда. Сладкую еду не поленилась сдобрить горечью:
— Вас таких на весь лесхоз только и осталось двое: Сивка да дурак Горопаха.