— Да брось ты, — он потрепал её по плечу, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовал. — Просто с братьями повидаюсь, по чарке выпьем. К полуночи вернусь, ты даже и не заметишь.
Устина не отпускала его рукав, её губы дрожали:
— Ты же знаешь, что сегодня в клубе танцы! Там и она будет... эта... Безденежная. Всё село говорит, как ты за ней ухаживаешь!
Андрон резко одёрнул руку, и лицо его потемнело, как грозовая туча:
— Хватит! Не твоё дело, где я бываю и с кем говорю! — он швырнул на лавку шапку, которая соскользнула на пол. — Я тебе не батрак, чтобы отчитываться!
Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали глиняные горшки на полках, оставив Устину одну среди потемневшей избы, где только тиканье стенных часов нарушало гнетущую тишину.
Братья ждали его на перекрёстке у старой берёзы. Иван, Фёдор и младший Мирон. В бледном свете луны их лица казались высеченными из камня, слишком жёсткими, непроницаемыми. Тени от ветвей прыгали по их фигурам, как чёрные демоны.
— Ну что, выпьем за здоровье? — Иван достал из-за пазухи початую бутыль самогона, которая блеснула в лунном свете, как драгоценный камень. — А то жить-то всё равно надо...
— За здоровье, — хрипло отозвался Андрон, принимая бутыль.
Они передавали её по кругу, каждый отпивая большой глоток. Жидкий огонь растекался по жилам, но не согревал, а лишь оставлял во рту привкус горечи и обречённости. Где-то вдали кричала сова, и этот звук казался похоронным плачем по всему, что они когда-то знали.
— Слышал, Терентия вчера забрали? — спросил Фёдор, разламывая варёное яйцо пополам. Желток вытек у него на пальцы, как жидкое золото. — В лес пришли с собаками, нашли их тайник.
Мирон, самый младший, с лицом, ещё не тронутым морщинами, но уже с потухшим взглядом, кивнул:
— Жену с детьми в райцентр отправили, а его... — он сделал паузу, многозначительно постучав пальцем по виску. — Говорят, в подвале сельсовета пытали. Заставляли назвать всех, кто ему помогал.
Андрон стиснул зубы так, что заболела челюсть. В глазах потемнело от ярости, которая подкатывала к горлу горячим комом.
— Ладно, хватит о грустном, — Иван хлопнул его по плечу, но в его глазах читалась та же безысходность. — Пойдём в клуб, народ посмотрим, себя покажем. А то скоро, глядишь, и показывать будет нечего...
Братья поддержали его нервными смешками.
Клуб, бывшая Преображенская церковь, горел огнями, как костёр в ночи. Из распахнутых окон лилась разухабистая гармонь, смешанная с топотом ног и пьяными криками. Когда Андрон вошёл внутрь, волна тепла, смешанного с запахом пота, махорки и дешёвого самогона, ударила ему в лицо. Народ отплясывал, забыв на время о страхе и голоде. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то плакал в углу, кто-то просто сидел, уставившись в стену пустым взглядом.
Андрон протиснулся к стене, оглядывая зал. И тут он увидел её.
Арина сидела на стуле у дальней стены, скромно сложив руки на коленях. Её синее платье, единственное праздничное, казалось пятном чистого неба в этом угарном помещении. Рядом сидел её брат Григорий, мрачный, как туча перед грозой. Он первым заметил Андрона и тут же насторожился, как сторожевой пёс, почуявший волка.
В этот момент дверь с шумом распахнулась, и в зал ввалился Емельян. Пьяный, раскачивающийся, с лицом, покрасневшим от водки. Он сразу уставился на Арину и сделал шаг в её сторону. Но, заметив Андрона, резко изменил направление, растворившись в толпе, как крыса в подполье.
Братья Андрона разбрелись кто куда, но он сам не спешил танцевать. Стоял в тени, не сводя глаз с Арины. Она тоже видела его. Он знал, видел по тому, как дрожали её пальцы, как взгляд то и дело скользил в его сторону, как губы непроизвольно сложились в беззвучное: "Андрон..."
И вдруг в зале возник комиссар. Чистый, выбритый, в новенькой кожанке, блестящей, как мокрая галька, он важно прошёлся между танцующими, как хозяин среди рабов. Его сапоги гулко стучали по полу, заставляя людей невольно расступаться.
— Гражданка Безденежная, — его голос прозвучал громко, перекрывая гармонь. — Разрешите пригласить вас на танец? Ведь мы с вами так и не дотанцевали в прошлый раз.
Григорий вскочил, растерянно озираясь. Его руки сжались в кулаки, но сделать он ничего не мог, ибо понимал, что против власти не попрёшь. Арина замерла. Её глаза метались от брата к комиссару, потом к Андрону, затаившемуся в толпе, как тень.
— Я... я не умею... — прошептала она, и её голос был таким тихим, что его еле слышно было даже в внезапно наступившей тишине.
— Научу, — комиссар Воронцов настойчиво протянул руку, и в его улыбке было что-то хищное. — Советская власть всех учит. И танцевать, и жить по-новому.