Григорий, видя, что сопротивление бесполезно, беспомощно опустился на стул, как подкошенный. Его плечи сгорбились, будто на них вдруг свалилась невидимая тяжесть.
Арина, бледная как полотно, подала комиссару дрожащую руку. Её пальцы выглядели такими хрупкими в его грубой ладони, как птенцы в когтях ястреба.
Андрон смотрел, как они выходят на середину зала. Как комиссар обнимает её за талию, прижимает к себе так близко, что между ними не просунуть и листа бумаги. Как его пальцы впиваются в её тело, будто когти хищника, метящего добычу. Как он что-то шепчет ей на ухо, от чего она резко откидывает голову, будто получила пощёчину.
Что-то внутри Андрона оборвалось. В ушах зазвенело, мир сузился до тоннеля, в конце которого была только эта картина — его Арина в объятиях этого... этого...
Он не помнил, как оказался рядом. В руке вдруг появилась недопитая бутылка, тяжёлая, холодная, как сама смерть.
— Эй, комиссар! — его голос прозвучал странно хрипло, будто кто-то другой говорил его устами.
Тот обернулся как раз вовремя, чтобы получить бутылкой по голове. Удар получился точным. Стекло разлетелось вдребезги с хрустальным звоном, а самогон брызнул во все стороны, как кровь из раны. Комиссар рухнул на пол, как подкошенный дуб, и его кожанка мгновенно пропиталась алкоголем.
В зале повисла секундная тишина, такая густая, что можно было услышать, как падает на пол окурок. Потом раздался женский визг, кто-то закричал: «Убили!», и всё завертелось, как в дьявольской карусели.
Григорий вскочил, пытаясь прорваться к сестре, но братья Андрона Иван, Фёдор и Мирон, тут же оттеснили его, сомкнувшись живой стеной.
— Андрон, что ты наделал?! — закричал Иван, но в его глазах читалось не только ужас, но и странное одобрение. — Ты же понимаешь, что теперь...
Андрон не слушал. Он схватил Арину за руку, почувствовал, что её пальцы были холодными, как лёд, и потащил к выходу. Она не сопротивлялась. Шла, как в тумане, с широко раскрытыми глазами, в которых смешались ужас и облегчение.
За спиной поднялся рёв:
— Держать их! Кулакова под арест! Его в расход! Всем помочь!
Но было уже поздно. Дверь захлопнулась за ними, и они выбежали в холодную осеннюю ночь, словно две тени, слившиеся в одном безумном порыве, две души, объятые одним огнём.
Андрон бежал, не разбирая дороги, крепко сжимая руку Арины. Где-то позади слышались крики, топот ног, но он не оглядывался. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудь. Холодный ветер хлестал по лицу, слепил глаза, но он бежал и бежал, увлекая за собой Арину, которая спотыкалась, но не отпускала его руку.
— Куда мы? — задыхаясь, спросила она, и её голос дрожал, как лист на ветру.
— Прочь отсюда, — его голос был хриплым от ярости и бега. — Пока не поздно. Пока они не нашли нас.
Он знал, что пути назад нет. То, что он сделал, перечёркивало всё, и прошлое, и настоящее, и даже будущее. Завтра за ним придут. Завтра его дом будет гореть, как дом Терентия. Завтра Устина и дети останутся ни с чем.
Но когда он посмотрел на Арину, на её испуганные, но доверчивые глаза, на губы, дрожащие от холода и волнения, то понял, что другого выбора у него и не было. И никогда не будет.
Глава 13
Глава тринадцатая
Темнота осенней ночи была настолько густой, что казалось, можно потрогать её руками. Они пробирались через огороды, пригибаясь к земле, как заговорщики. Сухие стебли подсолнухов шелестели на ветру, словно шептали предостережения. Арина шла следом за Андроном, цепляясь за его рубаху. Её пальцы дрожали, а дыхание срывалось от страха и усталости. Каждый звук, будь то далёкий лай собаки, или скрип ветки, заставлял её вздрагивать, представляя, что это уже идут за ними.
— Тише... — прошептал Андрон, останавливаясь у покосившегося сарая. Его голос был хриплым от напряжения. — Здесь нас не найдут. Это отцовский двор.
Они пробрались через полуразвалившиеся ворота. Во дворе стоял тяжёлый запах навоза и прелого сена, привычные, почти успокаивающие ароматы деревенской жизни. Старый сарай скрипел на ветру, но выглядел надёжным укрытием. Андрон с усилием приподнял скрипучую дверь, впуская Арину внутрь, где пахло сухой травой, древесной смолой и чем-то затхлым, давно забытым.
— Поднимайся на чердак, — указал он на шаткую лестницу, доски которой стонали под их ногами.
Наверху их встретили золотистые горы сена, освещённые бледными лучами луны, пробивавшимися сквозь щели в крыше. Сено пахло летом, и чем-то тёплым, сухим, безопасным.