Арина шла, сгорбившись, будто старалась стать меньше, а её пальцы нервно теребили края платка, завязанного наспех, небрежно. Андрон шагал рядом, тяжело ступая по мокрой от росы земле. Его лицо в этом бледном свете казалось высеченным из камня — жёстким, непроницаемым.
— Может... может мне одной пойти? — голос Арины дрожал, как тонкий лёд под ногами. — Отец... он ведь в бешенстве будет... Лучше я одна...
Андрон резко остановился, повернулся к ней. Его глаза в предрассветных сумерках казались тёмными безднами.
— Нет. Если я сейчас струшу, какой из меня мужчина? — его голос звучал глухо, как отдалённый гром. — Я сам отведу тебя и поговорю с твоим отцом. По-мужски. Лицом к лицу.
Они шли по пустынным улицам, где первые лучи солнца только начинали золотить крыши изб, превращая капли росы на соломе в крошечные бриллианты. Где-то уже слышалось мычание коров, звяканье вёдер, крики первых проснувшихся петухов, но основная часть села ещё спала. Спала так крепко, не ведая, какая драма разыгрывается в этом хрупком предрассветном спокойствии.
Двор Безденежных встретил их гнетущей тишиной, нарушаемой лишь скрипом старых ворот, который прозвучал неестественно громко в утренней тишине, словно предупреждение. И тут из-за угла сарая вышла мать Арины, сгорбившаяся под тяжестью двух дымящихся вёдер свежего молока. Увидев их, она замерла. Её глаза округлились от ужаса, а пальцы так сильно сжали ручки вёдер, что побелели костяшки.
— Господи Иисусе Христе... — её шёпот был похож на предсмертный стон. — Андрон Савельич... Да как вы могли... Она же девка невинная... Всю ночь... Люди видели...
Арина сделала робкий шаг вперёд, протягивая руки, но мать резко отпрянула, будто перед ней стояла не дочь, а сама греховная плоть.
— Мам, прости... я...
— Молчать! — рёв, прозвучавший с крыльца, заставил всех вздрогнуть. На пороге стоял отец Арины. Его лицо было багровым от ярости, а жилы на шее набухли, как канаты. — Ты... ты... — он задыхался, не находя слов, сжимая и разжимая кулаки. — Всю ночь с женатым... Да я тебя... Да я...
Он бросился вперёд, замахнувшись, но Андрон молниеносно встал между ними, высокий и непоколебимый, как скала перед натиском волн.
— Семён Платоныч, — его голос звучал спокойно, но в глазах стояла сталь. — Давайте поговорим по-мужски, без криков и рукоприкладства. Я люблю вашу дочь. Серьёзно. Хочу быть с ней.
Отец Арины фыркнул, словно разъярённый бык, как вдруг его глаза налились кровью:
— Любишь? А жена? А дети? Это по-твоему по-мужски — семью бросать ради девки? Ты хоть понимаешь, что натворил? Всё село теперь будет пальцами показывать!
Арина стояла, прижавшись к забору. Слёзы текли по её лицу беззвучными ручьями, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Мать отвернулась, сжимая вёдра так, что молоко расплёскивалось через край, капая на землю белыми слезами.
— Не бросать, — Андрон твёрдо сжал кулаки. — Устроить по-другому. Я даю слово — Арина не будет ни в чём нуждаться. Я позабочусь о ней.
— Слово? — старик горько рассмеялся, и этот смех звучал страшнее любой угрозы. — Какое слово может дать человек, который ночью таскает девок по сеновалам, забыв о жене и детях? Ты сначала с Устиной своей разберись, а уж потом слова давай!
Андрон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Образ Устины, её покрасневшие от слёз глаза, дрожащие губы, вспыхнул в сознании, вызывая волну стыда. Но рядом стояла Арина, её испуганный взгляд, и это придавало сил.
— Я обещаю, — настаивал он, глядя отцу Арины прямо в глаза. — Она будет под моей защитой. Я найду способ...
Отец Арины вдруг поник. Вся ярость из него будто вытекла, оставив после себя лишь усталость и горечь. Он потёр лицо грубыми ладонями, вздохнул так глубоко, что даже плечи опустились.
— Ладно... Не буду её бить. Хоть в этом ты прав. Не детское это дело, руки поднимать. — Он поднял на Андрона усталые, старые глаза. — Но запомни, пока у тебя жена, никакой речи о моей дочери быть не может. Иди. Разберись со своей жизнью. А потом... потом посмотрим.
Андрон кивнул, последний раз взглянул на Арину. Её милые глаза говорили больше, чем могли бы выразить любые слова. В них читались и страх, и надежда, и что-то ещё, глубоко спрятанное.
Он вышел за ворота, чувствуя, как земля уходит из-под ног, оставляя лишь пустоту и предчувствие бури.
Дорога домой казалась бесконечной. Солнце уже поднялось над горизонтом, окрашивая село в золотистые тона, но для Андрона мир будто потерял все краски. В голове стучало: «Как сказать Устине? Как объяснить детям? Что будет с Ариной?» Каждый шаг давался с трудом, будто он шёл не по знакомой дороге, а через колючие заросли собственных сомнений и страхов.