Она вздрогнула, обернулась, и он увидел, как по её лицу пробежала тень испуга.
— Спасибо, — прошептала она, отступая.
Андрон легко вытянул ведро, потом второе, взвалил их на коромысло.
— Далеко нести?
— До края села, к отцу.
— Подвезу, — коротко сказал он и, не дожидаясь ответа, поставил вёдра в свою телегу.
Она шла рядом, молчаливая, опустив глаза. Андрон украдкой разглядывал её тонкий нос, светлые ресницы, губы, сжатые от смущения.
— Как звать-то тебя? — спросил он нарочито грубовато.
— Арина.
— А я Андрон.
— Знаю, — тихо ответила она.
— Ну да, вся Большая Гривна меня знает, — хмыкнул он.
— Знают, да не все добром поминают, — неожиданно сказала она.
Андрон насторожился.
— Это почему же?
— Говорят, с Кулаковыми лучше не спорить, особенно со старшим Андроном. Быстро зубы пересчитает, если что. А ещё говорят, у тебя земля лишняя. Что на других не хватает.
— Земля моя по праву, — нахмурился он. — Я её пахал, удобрял, пот потом заливал.
— А у моего отца земли нет, — сказала Арина. — Только огород.
— Ну так пусть работает! Как большевики пришли, да барина сбросили, все равные стали. Разве нет? — огрызнулся Андрон.
— Так он работает. Да только кому теперь нужен бедняк? — она посмотрела на него прямо, и в её глазах было что-то такое, от чего у Андрона ёкнуло внутри.
Они дошли до её дома, покосившейся избы с провалившимся углом. На крыльце сидел её отец, Семён, худой, с впалыми щеками, курил самокрутку и косо посмотрел на подъехавшего соседа.
— Спасибо, — ещё раз сказала Арина, забирая вёдра.
— Не за что, — буркнул Андрон, но не уезжал, смотрел, как она несёт воду в дом.
— Чего уставился? — вдруг резко спросил Семён. — Женатый мужик, а глаза пялишь.
Андрон нахмурился.
— Помог девке воду привезти, вот и всё.
— Помощь твоя не нужна, — проворчал старик. — У нас с тобой пути разные.
— Какие такие пути? — рассердился Андрон.
— Ты — кулак. А я — бедняк. Скоро, глядишь, и вовсе не ровня нам будет.
Андрон хотел что-то ответить, но сдержался, только крутанул поводья и тронул лошадь. Но даже уезжая, он чувствовал, как что-то новое, тёплое и тревожное, заползло ему в грудь. А слова старика пролетели мимо. Это при царе кулаки были, ростовщики да торгаши, а он-то свой, крестьянин. Потому не придал болтовне старого особого значения.
Вечером, лёжа на полатях рядом с храпящей Устиной, он думал о серых глазах Арины, о её словах, о том, как несправедливо устроен мир. И о том, что завтра снова пойдёт к колодцу.
Глава 2
Глава вторая
Первый петух прокричал ещё затемно, когда восток только начал сереть за краем соломенной крыши. Андрон проснулся от этого звука, словно от толчка, и сразу же почувствовал, как в висках стучит усталость. Вчерашний день выдался тяжёлым, а ночь прошла беспокойно, в обрывках снов, где мелькали то серые глаза Арины, то угрюмое лицо её отца.
Он потянулся. Кости хрустнули, и тут же с другой стороны печи раздался сонный голос:
— Уже встаёшь?
Устина лежала, отвернувшись к стене, но по напряжённым плечам было видно, что она не спала.
— К отцу еду, пахать, — коротко бросил Андрон, натягивая порты.
— Возьми Мишку с собой.
— И так возьму.
Он вышел во двор, где воздух ещё держал ночную свежесть, и глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются сыростью и запахом конского навоза. Лошадь, заслышав шаги, зашевелилась в стойле в ожидании корма.
— Пап, я запрягаю? — из темноты вынырнул девятилетний Мишка, уже одетый, с торчащими в разные стороны волосами.
— Давай, только сперва овса ей дай, — кивнул Андрон.
Пока сын возился у конюшни, он сам зашёл в сарай, вытащил плуг, провёл ладонью по зазубренному лемеху — надо бы точить. Потом взял вёдра, подошёл к колодцу. Вода была ледяной, он умылся, смывая остатки сна, и тут же услышал за спиной голос:
— Рано нынче поднялся.
Это была Устина, стоявшая на крыльце с миской тёплого молока.
— Земля ждёт, — отозвался он, принимая миску.
— Ждёт… — она посмотрела куда-то за его спину, туда, где над крышами уже розовел восток. — А вдруг и не твоя она скоро будет?
Андрон резко поднял глаза:
— Ты опять за своё?
— Не я за своё, а люди говорят.
— Люди болтают много чего, — он допил молоко и сунул миску обратно в её руки. — А земля моя.
Мишка уже запряг лошадь, и вскоре они выехали со двора, оставляя за спиной Устину, неподвижно стоявшую у ворот.
Дорога к отцовскому полю шла через всё село, мимо покосившихся плетней и огородов, где кое-где уже копошились ранние хозяйки. Солнце поднималось выше, и свет его, пока ещё косой, золотил верхушки изб.