Среди них, прижавшись к краю забора, стояла Арина. Её пальцы впились в дерево так сильно, что под ногтями выступила кровь. Глаза, полные слёз, не отрывались от разгромленного дома, где ещё вчера жил её любимый.
— Андрон... — её губы беззвучно шевелились. — Господи, что же они делают...
Она видела, как Устина, обезумев от горя, бросилась к одному из конфискаторов, пытаясь отобрать семейную икону. Тот грубо оттолкнул её, и женщина упала прямо в грязь, обхватив руками живот. Дети с плачем кинулись к матери, но их сразу же оттащили в сторону.
— Мамка! Мамка! — кричал маленький Петька, вырываясь из рук какого-то мужчины.
Арина почувствовала, как по её лицу текут слёзы. Она понимала, что для неё и Андрона всё кончено. Его ждёт тюрьма, а её — брак с нелюбимым, под гнётом отца, который уже сегодня вечером, наверняка, снова напомнит о её позоре.
— Чего разнюнилась, Безденежная? — раздался рядом ехидный голос. Это была дочь председателя сельсовета, пятнадцатилетняя Ева. — Жалко кулака? Или себя жалко?
Арина даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к детским вещам, которые сейчас летели из окна второго этажа. Маленькие валенки Мишки, платьице Машки, даже люлька, в которой они все трое выросли.
— Уходите... — вдруг раздался хриплый голос со стороны дороги. Все обернулись. На пороге сарая стоял старик Кулаков, отец Андрона, опираясь на палку. — Уходите, пока живы.
Конфискаторы замерли. На мгновение во дворе воцарилась тишина, нарушаемая только детским плачем. Даже Устина подняла голову, перестав на мгновение рыдать.
— Дедушка, не надо... — прошептала она, понимая, чем это может закончиться.
Но старик уже шагнул вперёд. Его глаза горели тем же огнём, что и у сына вчера у сельсовета.
— Вы думаете, отобрав у нас всё, вы победили? — его голос дрожал от возраста, но не от страха. — Вы ошибаетесь. Мы и есть земля. А землю нельзя убить.
Оспинистый начальник хотел было что-то ответить, но в этот момент из толпы зевак раздался крик:
— Пожар! Горит где-то в центре!
Все головы повернулись в сторону сельсовета, где в небо уже поднимался чёрный столб дыма. Конфискаторы переглянулись, явно растерявшись.
— Ладно, хватит, — буркнул старший. — Основное описали. Остальное потом. — И вдруг обратился к Устине, глядя поверх её головы: — Если надумаешь что-то утаить, или припрятать описанные вещи, расценим как кражу. Пойдёшь вслед за мужем.
Они поспешно стали грузить на подводу самое ценное, а именно швейную машинку, самовар, шубы. Устина сидела в грязи, обнимая детей, и смотрела, как увозят последнее, что связывало её с прежней жизнью.
Арина в этот момент незаметно прокралась к калитке. Её сердце бешено колотилось, а в голове звучала только одна мысль: «Андрон... Мне нужно увидеть Андрона... Хотя бы в последний раз...»
Но когда она обернулась, то увидела, как её отец, стоя в толпе, пристально смотрит на неё. Его глаза говорили яснее любых слов. Стало ясно, что сегодня вечером ей предстоит тяжёлый разговор. И побег сейчас только ухудшит её положение.
С последним взглядом на разорённую усадьбу, Арина медленно поплелась домой, чувствуя, как внутри умирает последняя надежда.
Глава 18
Глава восемнадцатая
Рассвет вставал над селом кроваво-багровым шаром, будто само небо истекало кровью после ночных событий. Туман, густой как молоко, стелился по низинам, скрывая следы вчерашнего разгрома. Народ пережил многое: вывороченные сундуки, растоптанные огороды, кровавые пятна на пыльной дороге.
У здания сельсовета, где ещё вчера кипели страсти, теперь царила зловещая тишина, нарушаемая лишь скрипом фургонных колёс и ржанием тощих крестьянских лошадёнок.
Андрона вывели под конвоем в предрассветных сумерках. Его руки, перехваченные грубыми верёвками, посинели от нарушений кровотока, а лицо представляло собой сплошной кровавый синяк. Один глаз заплыл полностью, но второй горел холодным огнём ненависти.
— Шагай живее, враг народа! — красноармеец тыкнул прикладом в спину арестанта, оставляя новый синяк на и без того избитом теле.
Андрон, спотыкаясь, обернулся в последний раз. Его взгляд скользнул по знакомым крышам, по огородам, которые он возделывал с детства, по колодцу на площади, где впервые обратил внимание на Арину. Где-то там, за этими стенами, оставалась вся его жизнь, и всё, что было ему дорого.
— Не смотри назад, — прошипел конвоир. — Там тебе больше нечего делать.
В это время комиссар, перевязанный грязным бинтом, уже строил красноармейцев перед сельсоветом. Его единственный глаз сверкал лихорадочным блеском, а голос, охрипший от вчерашних криков, всё ещё звучал металлически твёрдо: