— Они думают, что сломали нас, — прошептал он. — Но земля-то осталась. И память. И гнев. — Он поднял голову, и в его глазах отразились отблески пламени. — Скоро они узнают, что значит поднять руку на народ.
Где-то вдалеке завыл волк. Будто сама русская земля оплакивала своих детей, но вместе с тем клялась отомстить за поруганную правду.
Глава 19
Глава девятнадцатая
Лес стоял неподвижный и напряжённый, будто затаив дыхание перед надвигающейся бедой. Стволы вековых сосен, чёрные от ночной сырости, вытягивались вверх, как немые свидетели человеческого горя. Воздух был насыщен запахом прелой листвы и дыма, того самого, что стелился из родного села, где ещё тлели подожжённые дома. В редких просветах между ветвями мерцали звёзды, холодные и равнодушные к происходящему под ними.
На поляне, заросшей папоротником и черникой, толпились беглецы из Большой Гривны. Их было несколько десятков: старики, женщины, дети, несколько уцелевших мужчин. Они сидели на корточках, стояли, прислонившись к деревьям, или лежали прямо на сырой земле, обессиленные долгим бегством. Дети плакали тихо, будто понимая, что громкий крик может привлечь беду. Взрослые перешёптывались, бросая тревожные взгляды в сторону тропы, по которой пришли.
Савелий Кузьмич Кулаков, самый старый из собравшихся, сидел на поваленном дереве, опираясь на самодельный посох из яблоневого сука. Его морщинистое лицо, освещённое колеблющимся светом единственной коптилки, напоминало высохшую глину. Глубоко посаженные глаза медленно скользили по знакомым лицам, таким же измождённым и потерянным, как его собственное.
— Надо решать, — раздался хриплый голос Карпа, бывшего кузнеца. — Сидеть тут до утра всё равно что петлю на шее медленно затягивать. Они уже с собаками ищут.
— А куда идти-то? — отозвалась Дарья, закутанная в рваный платок. — Все кругом будто чужие, все боятся приютить. Кто нас возьмёт, когда за укрывательство расстреляют?
— К родне в Заречье можно, — неуверенно предложил кто-то из толпы. — Там моя сестра замужем...
— Дурак! — резко оборвал его Карп. — Там уже неделю как свой комбед создали. Первым делом всех пришлых сдадут.
В толпе поднялся шёпот. Женщины прижимали к себе детей, мужчины сжимали кулаки. Старик Савелий поднял руку, прося тишины.
— В Заречье нельзя, — сказал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Там уже не наши живут, а новые люди. Те, кто нашу землю поделил. Они первые побегут доносить.
— Тогда в болота! — горячо воскликнул молодой Федька, сын убитого мельника. — Там ихняя конница не пройдёт, собаки след потеряют!
— А как жить будем? — вступила Устина, невестка Савелия, качая на руках младшего сына. — В болоте дети зачахнут. Без тёплой избы, без печки...
— В избах наших теперь комиссары живут, — мрачно заметил Карп. — А печки наши дымят для новых хозяев.
Савелий тяжело вздохнул. В его голове крутились обрывки мыслей, каждая больнее предыдущей. Шестьдесят с лишком лет прожил на этой земле, поднял троих сыновей, построил дом, который теперь заняли чужие люди. И самое страшное было то, что не мог защитить ни дом, ни семью. Старшего сына увели ночью, среднего застрелили утром при попытке спасти скотину. Остался только Иван, да младший Мирон, который сейчас молча стоял позади, готовый поддержать любое решение отца.
— В болота, — наконец сказал Савелий. — Там есть сухие острова, знаю с молодости. Землянки выроем. Скотину часть возьмём, сколько сможем увести.
— А остальную? — спросил Ерофей, худой, болезненный мужик.
— Резать, — коротко ответил старик. — Мясо солить, шкуры снимать. Не до сантиментов.
— Да как же так-то! — вскрикнула одна из баб. — Это же добро нажитое, кровное!
— Добро? — Савелий горько усмехнулся. — Добро — это когда дети живы. Когда род не прервался. А коровы... коровы новые будут.
— Дедушка прав, — неожиданно вступила в разговор Галка, вдова среднего сына. Её лицо было бледным, но решительным. — Моего Фёдора убили за то, что он двух коров от комиссаров прятал. Пусть лучше мясом детям послужат, чем доносом.
Наступила тяжёлая пауза. Где-то вдалеке прокричала сова, и этот звук показался зловещим предзнаменованием.
— А если... если мы сдадимся? — робко спросил Ерофей. — Может, простят? Мы ведь не кулаки настоящие... Это всё недоразумение какое-то. Ну, бред же. Должны разобраться.
— Простят? — Карп зло рассмеялся. — А Лукьяновых простили? Всю семью от старика до грудного младенца, в холодную бросили. За что? За то, что мешок муки в земле зарыли.