— Врёшь! — Воронцов внезапно ударил кулаком по столбу. — Тут на бумаге чётко написано, что у тебя в прошлом году две тёлки были! Куда делись?
Семён побледнел:
— Одну продал... Другая пала...
В этот момент во дворе появилась Арина. Девушка была бледна, но держалась с достоинством.
— Отец, мать зовёт... не слышишь, что ли? — её голос дрогнул, когда она увидела Воронцова.
Комиссар медленно обвёл её взглядом:
— Ну вот и дочка вышла. — Он шагнул к девушке. — Была у соседки?
Арина подняла подбородок:
— Только что вернулась. Маме плохо, ей помощь нужна.
— Какая трогательная забота, — прошипел Воронцов. — А о советской власти кто позаботится? Кто скажет, где твой отец прячет добро?
— Мы ничего не прячем! — вспыхнула Арина. — Всё, что было, честно заработано!
Семён испуганно дёрнул дочь за рукав:
— Молчи, дочка...
Но Воронцов уже подошёл вплотную:
— О, какая горячая! — Он грубо схватил девушку за подбородок. — Тебе бы, милочка, в комсомол, агитатором работать. Такая... убедительная.
Арина вырвалась:
— Не трогайте меня!
В этот момент вернулся Петька:
— Товарищ комиссар, в хлеву только одна корова, как и сказано. Но... — он замялся, — в подполе мешки с зерном нашёл. Неучтённые.
Семён затрясся:
— Это семенной запас! На будущий год! По закону разрешено...
— Какой закон? — Воронцов оскалился. — Теперь закон — это я. — Он повернулся к Петьке: — Конфисковать. И корову забрать.
Арина бросилась вперёд:
— Не смейте! Это наша кормилица! Мать без молока...
Воронцов оттолкнул её:
— Советская власть о твоей матери позаботится. — Он подошёл к Семёну. — А теперь скажи мне, старик, правду про Емельяна. Сколько у него скота? Где амбар с зерном?
Семён опустил голову:
— Не знаю я... Он сам по себе...
— Врёшь! — Воронцов ударил старика по лицу. — Ты же сватаешь за него дочь! Ну-ка говори!
Арина бросилась между ними:
— Оставьте отца! Емельян нам не родня! Мы с ним...
Воронцов вдруг ухмыльнулся:
— Ага, вот оно что. — Он медленно обошёл девушку. — Значит, невеста, но «не родня». Интересно... — Резко повернулся к Петьке: — Всё конфисковать. А этих... — он кивнул на Семёна и Арину, — пока оставить. У меня к ним ещё вопросы будут.
Когда комиссар вышел за ворота, Арина рухнула на лавку, закрыв лицо руками.
— Что же теперь будет, батя? — шёпотом спросила она.
Старик тяжело опустился рядом:
— Молись, дочка... Молись, чтобы Господь уберёг Емельяна. Потому что этот... — он кивнул в след уходящему Воронцову, — теперь точно пойдёт к нему.
Арина подняла заплаканное лицо:
— Но ведь Емельян ничего плохого не сделал! Он просто...
— Он просто богаче других, — перебил отец. — А в наше время это уже преступление.
Глава 21
Глава двадцать первая
Комната была погружена в полумрак, несмотря на раннее утро. Арина сидела на краю кровати. Её пальцы нервно перебирали вышитый платок, тот самый, что Андрон подарил ей в ту единственную ночь. Тонкие нити узоров казались теперь единственной нитью, связывающей её с тем невозвратным моментом счастья. За окном медленно светало, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь пыльные стёкла, рисовали на полу причудливые узоры, напоминающие ей переплетение их тел в сеновале.
— Вот и всё, — прошептала она, прижимая платок к груди, где под грубым домашним платьем всё ещё жгло память о его прикосновениях. — Больше ничего не будет.
Она закрыла глаза, и перед ней снова возникло его лицо — загорелое, с глубокими морщинами у глаз, которые появлялись, когда он смеялся. Смеялся тихо, чтобы никто не услышал их в темноте. Теперь это лицо, возможно, было избито и искажено болью в каком-то холодном подвале, а она не могла даже узнать, жив ли он.
— Арина! — резкий голос матери вырвал её из воспоминаний. — Ты опять витаешь в облаках, когда надо печь топить!
Мать стояла посреди комнаты, подоткнув подол юбки, а в руках охапка дров. Её лицо, прежде доброе и мягкое, теперь было изрезано новыми морщинами тревоги.
— Я... я сейчас, мама, — машинально ответила Арина, но не сдвинулась с места.
— «Сейчас», «сейчас»! — мать швырнула дрова в печь с такой силой, что посыпались искры. — Весь день «сейчас», а вечером в избе холодно, как в погребе! Ты хоть понимаешь, в какое время мы живём? Отец еле ноги волочит после вчерашнего, а ты...
Отец, сидевший в углу и чинивший старый башмак, поднял голову. Его руки дрожали то ли от усталости, то ли от возраста.
— Оставь её, Матрёна, — сказал он тихо. — Не до печки сейчас.