Арина сжала кулаки, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, но в голосе её звучала неожиданная твёрдость:
— Я знаю, что это грех. Знаю, что неправильно. Но не могу сказать, что жалею. Мы полюбили друг друга... Да, всего одну ночь, но эта ночь была правдивее всей моей прежней жизни.
Мать Арины опустилась на лавку, закрыв лицо руками. Её плечи дрожали:
— Господи, да как же так... Я же видела, как ты по нему сохнешь, но думала, что пройдёт, девичья прихоть... А ты... А он...
Устина стояла неподвижно, и только губы её слегка дрожали. Когда она заговорила, её голос был удивительно спокойным:
— Я не зла на тебя, Арина. Странно, но... не зла. Андрон... он всегда был таким. Как весенний паводок, бурный, неудержимый. Я это знала, выходя за него. — Она сделала паузу, глядя куда-то в угол, где тени от печного огня плясали на стене. — Двенадцать лет мы прожили вместе. Троих детей родили. И ни одного дня я не была уверена, что он полностью мой.
Арина почувствовала, как что-то горячее и острое вонзается ей в грудь. Эти слова Устины были страшнее любой брани.
— Я не хотела причинять тебе боль... — прошептала она. — Я думала... мы думали, что никто не узнает...
Устина медленно покачала головой:
— В нашем селе всё становится известно. Особенно такое. — Она вздохнула. — Но я пришла не за упрёками. Я еду в город... попытаюсь увидеть его перед судом. Если... если ты хочешь что-то передать...
Арина вскочила и бросилась к сундуку. Её руки дрожали, когда она доставала из-под белья заветный платок — белый, с вышитыми по краям васильками, точно такими, какие росли за околицей в их тайном месте. Она прижала его к лицу, вдыхая едва уловимый запах сена и той ночи.
— Передай ему это... — Арина протянула платок Устине. — Скажи... скажи, что я не жалею. Что если бы можно было всё начать сначала, я бы ничего не изменила.
— Да что ты мелешь, Арина! — раздражённо рявкнул отец.
— Семён, цыц! — гаркнула мать.
Устина взяла платок, аккуратно сложила его вчетверо и спрятала за пазуху, рядом с нательным крестом.
— Передам. Если... если дадут увидеться. — Она повернулась к выходу, но у двери остановилась. — Молитесь за него. За всех нас. За детей особенно... Они-то ни в чём не виноваты.
Когда дверь закрылась за Устиной, в избе воцарилась гробовая тишина. Отец Арины опустился на лавку. Его некогда могучие плечи сгорбились, будто под тяжестью невидимого ярма. Мать тихо плакала, и её слёзы падали на недопечённый хлеб. Арина стояла посреди горницы, чувствуя, как в груди разрывается сердце не то от любви, не то от стыда, а может от безысходности, от странного облегчения, что правда наконец вышла наружу.
За окном окончательно стемнело, и только бледный месяц, выглянув из-за туч, осветил двор, где Устина медленно брела к своему дому, к своим детям, к своей сломанной жизни. А где-то там, за десятки вёрст, в холодной камере, человек по имени Андрон, возможно, в эту самую минуту вспоминал тёплое сено, запах васильков и две пары глаз, которые смотрели на него с любовью. Одни с верностью жены, другие со страстью любовницы. И не знал, что судьба уже приготовила для них всех новый поворот.
Глава 23
Глава двадцать третья
Тюремная камера представляла собой каменный мешок, где воздух был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Андрон сидел, прислонившись к холодной стене, и слушал, как по камере разносятся стоны, кашель и тихий шёпот молитв. В полумраке копошились десятки тел, таких же, как он, крепких мужиков, чьи руки, привыкшие держать топор и плуг, теперь беспомощно болтались в кандалах. Где-то в углу кто-то тихо плакал, причитая о брошенной семье и незасеянном урожае.
— Эй, Кулаков! — раздался хриплый голос из темноты. — Слышь, тебе чего присудили?
Андрон медленно поднял голову. В полутьме он разглядел лицо седого старика с перебитой рукой, которая неестественно вывернулась в локте.
— Ещё не присудили, но видать, в Сибирь отошлют, — коротко ответил Андрон. — Лес валить.
Старик горько усмехнулся, обнажив единственный оставшийся зуб:
— И мне туда же. За то, что сына от мобилизации прятал. Два года прятал в погребе, а они всё равно нашли. Теперь оба где-то там... — Он махнул здоровой рукой куда-то на восток.
Из другого угла камеры донёсся резкий смех:
— Да вы чего, мужики? Нас всех туда! Пока кости в тайге не оставим! — Молодой парень с рассечённой бровью подполз ближе. — А тебя, Кулаков, вообще забавляет. Фамилия-то у тебя — прямо приговор!