Андрон сжал кулаки, почувствовав, как кандалы впиваются в запястья. Он хотел ответить, но в этот момент дверь камеры с лязгом открылась, и в проёме появилась фигура надзирателя.
— Кулаков Андрон Савельич! На суд!
Зал суда оказался небольшим, с высокими потолками и грязными стенами, на которых ещё виднелись следы от вырванных икон. Андрон стоял перед столом, за которым сидели трое — судья в потрёпанном пиджаке и двое заспанных заседателей. Судья, не поднимая глаз от бумаг, монотонно бубнил:
— За нападение на представителя советской власти... сопротивление мероприятиям по коллективизации... саботаж...
Андрон почти не слушал. Его взгляд скользил по залу, где на последней скамье сидела какая-то старуха, возможно, чья-то мать или просто случайная зрительница. В углу дремал надзиратель, а у двери перешёптывались двое конвоиров.
— ...направляется на спецпоселение в Нарымский край сроком на десять лет... — голос судьи звучал, как похоронный колокол.
Андрон опустил голову. Десять лет. К тому времени дети вырастут, жена состарится, а Арина... Он даже не позволил себе до конца подумать об этом.
— Суд окончен. Следующее дело! — стукнул молотком судья.
Конвоир грубо схватил Андрона за плечо и поволок к выходу.
Улица перед зданием суда кипела, как растревоженный улей. Толпа зевак, плачущие женщины, конвоиры с винтовками наперевес — всё смешалось в хаотичной какофонии звуков. Андрона втолкнули в колонну таких же осуждённых, и они медленно двинулись по грязной улице к вокзалу.
— Андро-он!
Сквозь гул толпы прорвался знакомый голос. Он обернулся и увидел Устину. Её платок сбился набок, лицо было мокрым от слёз, а в глазах стояло такое отчаяние, что сердце Андрона сжалось.
— Как жить-то?! — кричала она, пытаясь пробиться сквозь толпу. — Дети голодные! Землю забрали!
Конвоир ударил Андрона прикладом в спину, но он всё равно крикнул:
— В колхоз вступай! Подчиняйся! Я вернусь, слышишь? Вернусь!
Устина что-то кричала в ответ, но её слова потонули в общем гуле. В этот момент она сумела протиснуться вперёд и схватила мужа за рукав.
— Ты обещаешь? — её глаза были полны слёз, но в них горела какая-то последняя надежда.
— Обещаю, — прошептал Андрон. — Береги детей... И себя береги.
Она судорожно сунула ему что-то в руку, но конвоир грубо оттолкнул её, и Устина исчезла в толпе. Андрон разжал кулак. В ладони лежал белый платок с вышитыми васильками. Тот самый, что он подарил Арине в их последнюю ночь.
Вокзал встретил их запахом угля, мазута и человеческой тоски. Поезд уже стоял наготове. Десятки грязных товарных вагонов с решётками на маленьких окошках.
— Живее, сволочи! — орал конвоир, подгоняя колонну ударами приклада. — В вагоны по сорок человек!
Андрона толкнули в тёмное, пропахшее мочой и потом помещение. Внутри уже сидели люди. Кто-то молча уставился в стену, кто-то тихо плакал, а кто-то, сжав кулаки, шептал проклятия новой власти.
Дверь с лязгом захлопнулась, и вагон погрузился во тьму. Только через маленькое зарешечённое окошко пробивался слабый свет. Поезд дёрнулся и медленно тронулся в путь.
Андрон прижался лбом к холодной стенке вагона и закрыл глаза. Перед ним всплывали образы: жена, стоящая на пороге их дома, дети, спящие на печи, Арина с её тёплыми губами... И где-то там, впереди стелилась бескрайняя сибирская тайга, которая, возможно, станет его последним пристанищем.
Он разжал ладонь и снова посмотрел на платок. Белая ткань уже пожелтела от грязи и пота, но васильки всё ещё оставались голубыми. Прямо как небо над родным селом, которое он, возможно, больше никогда не увидит.
Глава 24
Глава двадцать четвёртая
Товарный вагон, предназначенный для перевозки скота, теперь стал тюрьмой на колёсах для людей. Андрон прижался спиной к холодной металлической стенке, чувствуя, как каждый сустав ноет от неудобного положения. В тесном пространстве, рассчитанном на двадцать голов скота, теперь томилось более сорока человек. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом пота, мочи и гноя. У многих уже начались нарывы от постоянного трения кандалов о кожу. В углу молодой парень лет двадцати, сын мельника, тихо стонал, прижимая к животу пустую флягу, которую уже третий день отказывались наполнять.
— Воды... — его пересохшие губы едва шевелились. — Ради Бога... хоть глоток...
Конвоир, проходивший вдоль вагона с винтовкой наперевес, лишь презрительно фыркнул:
— Заткни свою пасть, кулачок. До следующей станции ещё двадцать вёрст. Воды не положено.
Андрон закрыл глаза, пытаясь отвлечься от мучительной жажды. Перед ним всплывали образы родной реки, кристально чистой, прохладной, с искрящимися на солнце струями. Он мысленно погружал в неё лицо, чувствуя, как вода смывает дорожную пыль и грязь. Но реальность возвращалась с каждым толчком вагона, с каждым новым стоном соседа.