— Спасибо, доченька... Дай тебе Господь здоровья... — её голос прерывался всхлипами. — Третий день на одной картошке сидим... Дети плачут, а я... я не знаю, чем их кормить...
Устина взяла Арину за руку и потянула в чулан. То было единственное место, где можно поговорить без лишних ушей. В тесном помещении пахло сушёной мятой, старыми сундуками и чем-то горьковатым, возможно, слезами, впитавшимися в деревянные стены за эти страшные недели. Они опустились на грубую лавку, и Устина долго молчала, а её пальцы нервно перебирали складки поношенного платья.
— Как твои малыши? — наконец нарушила молчание Арина, осторожно положив руку на плечо подруги.
— Живут... — Устина вздохнула так глубоко, что её худые плечи вздрогнули. — Младший всё про отца спрашивает. «Мама, а когда папа вернётся? А почему он не пишет?» А я... — её голос сорвался, — я не знаю, что отвечать. Говорю, в дальнюю дорогу ушёл, на заработки...
Она закрыла лицо руками, и её худые плечи затряслись от беззвучных рыданий. Арина осторожно обняла её, чувствуя, как по её собственным щекам катятся горячие слёзы. В горле стоял ком, мешающий говорить, но она знала, что молчать сейчас нельзя.
— Устя... прости меня... — прошептала Арина. — За всё... За ту ночь...
Устина резко подняла голову, и в её глазах вспыхнул какой-то странный огонь. Нет, не гнева, а скорее горького понимания.
— О чём говорить-то, глупая? Сердцу не прикажешь... — она провела ладонью по лицу, стирая следы слёз. — Я-то его жена. Это мой крест. Но ты... ты молодая, красивая. Не должна ты свою жизнь на помойку выносить. Живи, пока молода. Люби. Детей рожай. Не цепляйся за прошлое, как пьяница за пустую бутылку.
Арина хотела возразить, сказать, что не может просто взять и забыть Андрона, что каждую ночь просыпается от его прикосновений, которых уже нет, что до сих пор чувствует вкус его губ и запах его кожи. Но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный шёпот.
— А где... остальные? — спросила она вместо этого, понизив голос. — Дед Савелий, Мирон, Иван, Галка с детьми?
Устина оглянулась на дверь, словно боясь, что их подслушают. Затем наклонилась так близко, что её шёпот едва долетал до ушей Арины:
— В лесу. В болотах за Мёртвой речкой. Ждут, когда можно будет вернуться... — её пальцы вдруг впились в руку Арины с неожиданной силой. — Ты никому. Слышишь? Ни единой душе. Даже матери своей. Иначе всех нас ждёт Сибирь.
Арина кивнула, чувствуя, как в груди разрывается сердце. Страх за оставшихся в лесу родных боролся со странным облегчением. Значит, не всё потеряно. Значит, ещё есть надежда.
Они просидели так ещё долго, вспоминая былые времена. Вспоминали когда село жило своей размеренной жизнью, когда самые большие заботы были об урожае и покосе, когда слова «колхоз» и «раскулачивание» звучали как что-то далёкое и нереальное. Устина рассказывала, как теперь живёт село, кто из соседей приспособился к новой власти, а кто, наоборот, тайком помогает таким, как она.
Когда Арина наконец собралась уходить, уже совсем стемнело. Устина проводила её до ворот, и они долго стояли, не решаясь попрощаться, словно боялись, что больше не увидятся.
— Возвращайся осторожно, — прошептала Устина, крепко сжимая её руки. — На улицах теперь неспокойно. Эти... новые хозяева жизни вечером совсем распоясываются.
Арина уже сделала несколько шагов по пустынной улице, когда из-за угла ближайшего дома показалась высокая фигура в кожаном пальто. Даже в полутьме она сразу узнала эту подтянутую осанку, эту размашистую походку. Воронцов. Комиссар, лично руководивший арестом Андрона. Человек, вырвавший из её жизни самое дорогое.
— Добрый вечер, Арина Семёновна, — его голос звучал слащаво-вежливо, а единственный глаз (второй скрывала повязка — напоминание о схватке с Андроном) сверкал в темноте, как у голодного волка. — Какая приятная встреча. Не позволите проводить вас до дома? Вечером нынче неспокойно.
Арина почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она хотела отказаться, повернуться и убежать, но понимала, что это может быть опасно не только для неё, но и для родителей.
— Хорошо... — прошептала она, опуская глаза, чтобы скрыть ненависть, вспыхнувшую в них.
Они шли по пустынной улице, и Воронцов говорил без умолку, размахивая руками и жестикулируя, словно выступал на митинге:
— Наше село теперь на подъёме, Арина Семёновна! Совсем скоро заживём по-новому! Школу построим. Будет не чета той лачужке где вы учились. Клуб новый откроем — с кино и танцами! — Он самодовольно поправил ремень с револьвером. — Мне, конечно, хлопот прибавится. Отчёты, знаете ли, проверки, организационные вопросы... Но для народа ничего не жалко!