Воронцов неожиданно убрал револьвер и даже протянул руку, чтобы помочь старику подняться.
— Ну хватит, старик. Остынь. — Он потряс флягой. — Давай по-хорошему. Выпьем за помолвку.
Матрёна, дрожащими руками, поставила на стол два стакана. Арина стояла, прислонившись к печи, её лицо было мокрым от слёз.
— Вот и славно, — комиссар налил водки до краёв. — За нашу будущую семью. За новую жизнь.
Семён медленно поднял стакан. Его рука дрожала, но голос, когда он заговорил, был твёрдым:
— Проклятие тебе... Проклятие твоему роду... — Он выпил залпом и швырнул стакан в стену, где тот разлетелся на осколки.
Воронцов только усмехнулся и тоже осушил стакан.
— Она за мной будет как за каменной стеной. У меня положение, отец в городе не последний человек. Будет жить, всё лучше, чем тут чахнуть с батькой да мамкой… Ну, вот и договорились. Свадьбу сыграем, как можно быстрее. Ждать не люблю. — Он подошёл к Арине и грубо ущипнул её за подбородок. — Готовься, невеста. Скоро ты будешь моей.
Когда комиссар ушёл, в избе воцарилась гробовая тишина. Семён сидел, уставившись в одну точку, а его пальцы судорожно сжимали и разжимали край стола. Матрёна тихо плакала в углу. Арина стояла у окна, глядя вслед удаляющейся фигуре Воронцова.
— Доченька... — прошептала мать. — Может, сбежишь? В город к тётке?
Арина медленно покачала головой. Её глаза, ещё минуту назад полные слёз, теперь горели странным, почти безумным огнём.
— Нет. Я останусь. — Она повернулась к родителям. — Он заплатит за всё. За Андрона. За Емельяна. За всех...
Её голос оборвался. За окном ветер гнал по небу чёрные тучи, предвещая бурю. Где-то там, в лесу, лежали тела тех, кто пытался сопротивляться. А здесь, в этой избе, начиналась новая война, тихая, отчаянная война одной девушки против всей несправедливости этого нового мира.
Арина знала, что замужество с Воронцовым будет для неё каторгой. Но она также понимала, что это её единственный шанс. Шанс отомстить. Шанс выжить. Шанс когда-нибудь увидеть Андрона снова.
Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Но боли она не чувствовала. В её душе было только одно — ледяная решимость.
Глава 29
Глава двадцать девятая
Холодный рассвет в таёжном спецпоселении начинался со скрипа нар и стонов измученных людей. Андрон проснулся от пронизывающего холода. Тонкие стены барака не спасали от сибирских холодов, а рваное одеяло, выданное на пятерых, давно потеряло всякую теплоту.
Он приподнялся на локте, разглядывая спящих вокруг людей: старика с седой бородой, чьи рёбра проступали сквозь кожу; подростка с обмороженными пальцами; двух мужчин помоложе, чьи лица даже во сне сохраняли выражение тупой покорности.
Выбравшись из-под жалкого подобия одеяла, Андрон потянулся, чувствуя, как ноют все мышцы после вчерашней валки леса. Барак представлял собой длинное бревенчатое строение с щелями в стенах, через которые проникал ледяной ветер. Посреди помещения тлела железная печка-буржуйка, но её жара хватало лишь на небольшой круг вокруг.
— Проснулся, батрак? — хриплый голос раздался справа. На соседних нарах сидел Фома, бывший мельник из-под Вологды, с лицом, изрезанным морщинами и оспинами. — Сны хорошие снились? Может, про тёплую избу да про полные закрома?
Андрон молча потёр ладонью лицо, стирая остатки сна. В первые недели он ещё пытался шутить, но теперь понимал, что в этом месте смех заканчивается быстро. Впрочем, как и надежда.
— Снилась мне река, — наконец пробормотал он. — Наша, гривенская. И запах свежескошенной травы. А ещё... — он замолчал, не решаясь произнести её имя вслух.
Фома кивнул, и его жёлтые от табака зубы обнажились в подобии улыбки:
— Всем нам снится. Кому дом, кому жена, кому просто кусок свежего хлеба. — Он потянулся за самокруткой из жёстких листьев. — Только вот просыпаемся мы здесь. В этом аду.
Дверь барака со скрипом открылась, впуская порыв ледяного воздуха. На пороге стоял конвоир в потрёпанной шинели, щурясь от слабого света коптилки.
— Подъём! На работу! Кто замешкается — пайку урежем!
Люди начали медленно подниматься, постанывая и потирая затёкшие конечности. Андрон потянулся за деревянными колодками, которые заменяли здесь обувь. Его собственные сапоги давно отобрали «для нужд революции».
На улице их ждал привычный пейзаж: десятки таких же бараков, окружённых колючей проволокой, вышки с часовыми, а за ними бескрайняя тайга, которая и была их тюрьмой. И работа всегда одна и та же. Валка леса.
— Эй, Кулаков! — крикнул бригадир, бывший уголовник, получивший власть над «политическими». — Ты сегодня с молодёжью на делянку. Чтоб к обеду два кубометра было!