Андрон молча кивнул. За два месяца он научился не спорить, не возмущаться, просто делать то, что приказано. Но внутри, в глубине души, где ещё теплилась искра человеческого достоинства, зрело и крепло нечто опасное. Мечта о побеге.
Работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Топоры тупились о сырую древесину, руки покрывались кровавыми мозолями, а спина горела от напряжения. Но хуже всего была голова. От постоянного недоедания и холода мысли путались, а перед глазами иногда возникали странные видения: то лицо отца, то Устина с детьми, то... Арина.
В обеденный перерыв, когда выдали баланду из гнилой картошки и кусок чёрного хлеба, Андрон присел на пень рядом с Фомой и ещё двумя мужиками из своей бригады.
— Сколько уже тут сидим? — спросил он, разминая замёрзшие пальцы.
— Ты — два месяца, — ответил Фома, облизывая миску. — Я — восемь. А вот Василий здесь с самого начала, с прошлого года.
Старик Василий, сидевший напротив, поднял своё измождённое лицо. Его глаза были мутными, словно затянутыми пеленой.
— И много было тех, кто пытался сбежать? — тихо спросил Андрон.
Мужики переглянулись. Фома нахмурился:
— Зачем тебе это, парень? Не надумывай глупостей.
— Просто интересно, — Андрон сделал вид, что сосредоточен на своей баланде.
Василий вздохнул, и этот вздох превратился в долгий надсадный кашель. Когда он откашлялся, его голос звучал как скрип несмазанной телеги:
— Были. Много было. В основном зимой — думали, по следу не найдут. — Он махнул костлявой рукой в сторону леса. — Там, за той просекой, яма есть. Где их хоронили. Человек двадцать, не меньше.
— А кто-то смог? — настаивал Андрон.
— Один, — вмешался третий мужик, коренастый, с лицом, изуродованным оспой. — Летом прошлого года. Местный проводник, зырянин. Он тайгу как свои пять пальцев знал. Остальных... — он сделал выразительный жест у горла.
Андрон молча кивнул. В голове уже складывался план: ждать лета, до которого было совсем ничего, раздобыть еды, найти проводника... Но Фома, словно прочитав его мысли, наклонился ближе:
— Не дури, парень. Даже если выберешься — куда пойдёшь? Всюду их власть. В каждом селе свои комбеды, свои активисты. Сдадут тебя за пайку муки.
— А семья? — прошептал Андрон. — У меня там жена, дети... Отец старый... — он не решился упомянуть Арину.
Старик Василий вдруг закашлялся так сильно, что его начало трясти. Когда приступ прошёл, он вытер губы и посмотрел на Андрона мутными глазами:
— Сынок, забудь. Они там уже другие. Как и ты здесь другой. Мы все здесь становимся другими.
После обеда работа продолжилась. Андрон рубил лес, но мысли его были далеко — в родном селе, где, возможно, уже считали его погибшим. Он представлял, как вернётся ночью, как постучит в окно к Арине, как они обнимутся... А потом представил лицо Володина, когда он вонзит нож в его глотку. Эта мысль согревала лучше любой печки.
Вечером, возвращаясь в барак, он увидел новую партию спецпереселенцев — женщин, стариков, детей. Их пригнали пешком за несколько сотен вёрст, и они стояли теперь у ворот, жалкие и оборванные, пока начальник лагеря сверял списки. Одна старуха упала на колени и начала что-то кричать, но конвоир просто ударил её прикладом в живот.
Андрон сжал кулаки. В этот момент он окончательно понял — бежать. Летом. Как только потеплеет. Сейчас хоть и май месяц, но в здешних краях тепло не торопится вступать в свои права. А может даже завтра. Но обязательно бежать. Пусть даже его найдут и убьют. Это будет лучше, чем медленно умирать здесь, превращаясь в покорное животное.
Перед сном он долго лежал на нарах, прислушиваясь к храпу и стонам окружающих. Где-то за стеной плакал ребёнок, явно новоприбывший. Андрон закрыл глаза и снова представил себе родные места: широкие поля, тёплую реку, запах свежескошенного сена... И её лицо — последнее, что он видел перед тем, как уснуть.
Глава 30
Глава тридцатая
Тяжёлый смрад барака заполнял лёгкие, смешиваясь с запахом немытых тел и гниющей древесины. Андрон лежал на нарах, прикрыв глаза ладонью, но не спал. Его пальцы нервно постукивали по влажному дереву, отсчитывая секунды до ночи. За месяц подготовки к побегу он научился экономить каждую крошку хлеба, каждую каплю воды, каждый вздох. Под тонким матрасом из сена лежали его сокровища в виде трёх сухарей, завёрнутых в тряпицу, и куска сала, выменянный у уголовника за две пайки табака.
За окном завывал ветер, раскачивая колючую проволоку, окружавшую лагерь. Где-то вдалеке, в семейных бараках, плакал ребенок. Этот тонкий, надрывный звук, проникавший сквозь стены и оседавший где-то в глубине души, как заноза.