— Здорово, — кивнул он, снимая картуз.
— Здорово, Андрон Савельич, — отозвались несколько голосов.
— Чего народ взбудоражен?
— Да комиссар новый, — заговорил рослый мужик с рыжей бородой, сосед Терентий. — Сегодня приехал, и уже сейчас в клубе собрание собирает. Говорит, Москва велела всем в колхозы вступать.
— Всем? — Андрон медленно выпустил дым.
— Ну, не всем, — вмешалась старая Дарья, мать троих сыновей. — Беднота, говорят, может вступать, а кто побогаче… — она запнулась, бросая на Андрона косой взгляд.
— А кто побогаче — тому радоваться надо, что у него есть чем с голоду помереть? — резко сказал рыжий Терентий.
Народ зашумел. Кто-то крикнул:
— Да ведь землю у богатеев отберут!
— А кто её пахал? Кто удобрял? — заспорил другой.
Андрон стоял молча, чувствуя, как в висках начинает стучать.
— Андрон Савельич, — вдруг обратился к нему худой мужичок в рваном зипуне, — ты как думаешь? Вступать, что ли?
Все замолчали, ждали. Даже дети притихли.
Андрон медленно стряхнул пепел с цигарки.
— Земля, — сказал он, — она как живая. Кто её любит, того и слушается. А если пахать её будут те, кто в жизни сохи не держал, что там вырастет?
— Так ведь не мы решаем! — крикнул кто-то с задних рядов.
— Пока решаем, — Андрон бросил окурок под ноги. — Завтра — не знаю как будет. Знаю лишь одно, что когда земля барской была, было разделение. А когда всё общее стало, каждый взял по возможности. Иль теперь кто-то нас Кулаковых баринами нарекает, а?
Он взял вожжи, кивнул людям:
— Прощевайте.
Телега тронулась, а за спиной у него снова поднялся шум, теперь уже громче и злее.
Ужин прошел в тяжёлом молчании. Устина хлопотала у печи, Мишка клевал носом над тарелкой, а младшие дети, шестилетняя Машка и четырёхлетний Петька, уже спали на полатях.
— Ты пойдёшь? — вдруг спросила Устина, ставя перед ним миску с картошкой.
— Куда?
— На собрание.
— Не вижу смысла.
— Все пойдут, — она села напротив, сложив на столе красные от работы руки. — И отец твой пойдёт, и братья.
— Ну и пусть идут.
— Андрон… — её голос дрогнул. — Ты же понимаешь, что если не пойдёшь, это только хуже будет?
Он резко поднял глаза:
— Что значит — хуже?
— Люди подумают, что ты боишься. Или что ты против власти.
— А я и есть против, если эта власть моё хозяйство отбирает!
Устина побледнела.
— Ты с ума сошёл! Так нельзя говорить!
Андрон встал, отшвырнув лавку.
— В своём доме я что хочу, то и говорю! Тебе ж разговоров со мной не хватало, а теперь слушать не хочешь.
Он вышел во двор, где уже сгущались сумерки. Где-то за селом кричала сова, а из-за леса поднималась луна, такая бледная и холодная.
Прошло полчаса, может, больше. Дверь скрипнула — это вышла Устина.
— Андрон… — она подошла, осторожно коснулась его плеча. — Пойдём. Вместе.
Он хотел было огрызнуться, но в её глазах увидел не упрёк, а страх. За него. За детей.
— Ладно, — буркнул он. — Только ты останешься с детьми.
Клуб, бывший в царские времена церковью, а ныне дворцом с вырванными иконами и замазанными фресками, светился всеми окнами. У крыльца толпился народ: мужики курили, бабы перешёптывались, ребятня бегала под ногами.
Андрон, подходя, сразу увидел своих. Отец стоял с братьями, хмуро слушая, как Иван что-то горячо доказывал. Мать, завернувшись в платок, молчала рядом.
— Пришёл, — кивнул отец.
— Пришёл, — ответил Андрон.
— А я говорил, что он придёт, — встрял Иван.
Андрон хотел ответить, но тут взгляд его скользнул в сторону, и он увидел их.
Семён Безденежный стоял с краю, окружённый своими детьми — двумя тощими сыновьями и дочерьми. Арина была среди них, закутанная в серый платок, и когда её глаза встретились с Андроновыми, она быстро отвернулась.
— Эти-то уж точно за колхоз будут, — прошептал Иван, следуя за взглядом брата. — У них и взять-то нечего. Им выгодно на чужом добре своё наживать.
Андрон ничего не ответил. В этот момент двери клуба распахнулись, и из них вышел молодой парень в кожанке, с револьвером на боку.
— Товарищи! — громогласно крикнул он. — Собрание начинается!
Народ зашумел, двинулся к дверям. Андрон, толкаясь в толпе, вдруг почувствовал, как кто-то слегка задел его руку. Он обернулся. Арина быстро прошла мимо, даже не взглянув, но на его ладони осталось тепло её пальцев.
И это было единственное, что согревало его, когда он переступал порог клуба, где в воздухе уже висел тяжёлый, как предгрозовое небо, запах людского страха.