— Я слышу. И чувствую их страх. Даже во сне они боятся. Чего?
Гаврила усмехнулся, и в темноте блеснули его клыки.
— Всего. Тьмы за окном. Своей тени на стене. Собственной смерти, которая придёт неизбежно, как рассвет после ночи. Они рождаются с этим страхом и умирают с ним. А мы...
— Мы больше не боимся? — Андрон повернулся к нему, и лунный свет упал на его лицо, подчеркнув неестественную бледность кожи.
— Мы боимся другого. Солнца. Серебра. Собственной жажды, которая никогда не утолится до конца. Но не смерти. Смерть для нас — это сон, из которого можно пробудиться.
Внизу, в селе, залаяла собака. Звук прокатился по долине, и Андрон невольно вздрогнул. Его новые чувства были слишком острыми. Каждый шум обрушивался на сознание с неожиданной силой. Гаврила положил руку на его плечо, и прикосновение было холодным, но успокаивающим.
— Первые ночи самые трудные. Мир кажется слишком громким, слишком ярким. Но ты привыкнешь. И научишься отключать то, что не хочешь слышать.
Андрон глубоко вдохнул, пытаясь совладать с потоком новых ощущений. Где-то в глубине души, в том уголке, что ещё помнил человечность, поднималась волна отвращения к самому себе. Он сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как изменились его руки — пальцы стали длиннее, ногти твёрже, кожа приобрела странный мраморный оттенок.
— Я не просил этого. Я хотел только...
— Мести? — Гаврила закончил за него. — И ты получишь её. Но теперь ты должен решить — кто ты. Охотник или жертва. Хозяин своей судьбы или раб обстоятельств.
Ветер донёс запах печного дыма из дальнего дома, и вместе с ним едва уловимый аромат человеческого пота, кожи, крови. Андрон почувствовал, как во рту скапливается слюна, а в горле загорается неутолимая жажда. Он зажмурился, пытаясь прогнать образы, которые сами собой возникали в сознании: шея, перерезанная клыками, тёплая кровь, струящаяся по горлу...
— Это никогда не пройдёт? Эта... жажда?
Гаврила покачал головой, и его всклокоченные волосы отбросили причудливые тени на землю.
— Нет. Она будет с тобой всегда. Как дыхание. Как сердцебиение. Иногда тише, иногда громче. Но никогда не замолчит совсем. Ты должен научиться жить с этим. Контролировать. Или позволить этому контролировать тебя.
Андрон посмотрел на свои руки, которые теперь казались ему чужими. Они могли разорвать человека на части. Они могли убить. И самое страшное было то, что часть его жаждала этого.
— А если я не хочу быть зверем?
— Тогда зачем ты здесь? — Гаврила сделал шаг вперёд, и его глаза вспыхнули в темноте кровавым огнём. — Ты мог умереть человеком. Чести больше. Но ты выбрал эту ночь. Эту тьму. Значит, в тебе есть то, что важнее человечности.
Вдали, на востоке, небо начало светлеть. Первые лучи солнца ещё не показались, но ночь уже теряла свою власть. Гаврила нервно оглянулся.
— Скоро рассвет. Нам нужно уходить.
Андрон не двигался. Его взгляд был прикован к одному дому на окраине села — небольшому, покосившемуся, с покосившейся трубой. Там жила семья.
— Я не пойду с тобой.
Гаврила замер, потом медленно повернулся. Его лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из старого камня.
— Куда же ты?
— Домой. К ней.
Старый вурдалак вздохнул, и в этом звуке было что-то почти человеческое, возможно, усталость, понимание, может быть, даже жалость.
— Она не узнает тебя. Или узнает, и испугается. Ты для неё теперь не муж, не возлюбленный. Ты — кошмар из сказок, что рассказывают детям, чтобы те слушались.
Андрон почувствовал, как в груди что-то сжалось. Не сердце, ведь оно почти не билось, а что-то другое, что ещё помнило человеческие чувства.
— Я должен увидеть её. Я спрошу её как ты спросил меня. Пусть сделает выбор. Мы ещё можем быть вместе.
— А если она закричит? Если попытается убить тебя? — Гаврила приблизился, и его голос стал резким. — Что тогда, Андрон? Ты сможешь уйти? Или твоя жажда окажется сильнее?
Они стояли друг против друга, два существа ночи, и между ними висело невысказанное понимание того, что может случиться. Андрон первым отвёл взгляд.
— Тогда я уйду.
— Я тоже когда-то хотел как ты, но быстро понял, что так нельзя. Мне легче скитаться тут среди деревьев подальше от людей, чем пытаться что-то поменять. Многие считали по-другому, и уже никого из нет в живых. Я знаю. Я раньше чувствовал их, а теперь нет.
Гаврила покачал головой, но больше не спорил. Он сделал шаг назад, растворяясь в предрассветных тенях.