— Тогда иди. Но помни — солнце не прощает ошибок. Оно сожжёт тебя без сожалений. И когда петухи запоют, ты будешь искать любое укрытие, лишь бы спастись от света.
Андрон кивнул. Он уже поворачивался к селу, когда Гаврила добавил:
— И ещё одно... Первая кровь — самая сладкая. И самая опасная. Не дай ей увлечь себя слишком далеко.
Андрон не ответил. Он шагнул вперёд, и туман расступился перед ним, как покорный слуга перед господином. Его босые ноги не оставляли следов на мокрой траве. Движения стали плавными, бесшумными, словно движения хищника, идущего на охоту.
Село спало, не подозревая, что к нему приближается нечто, что уже не человек, но ещё не совсем монстр. Что-то, в чьей груди ещё теплится искра человечности, но чьи клыки уже жаждут крови.
А впереди, на востоке, небо постепенно светлело.
Глава 33
Глава тридцать третья
Тайга раскинулась перед ним бескрайним морем, где каждое дерево стояло как немой свидетель вековых тайн. Стволы вековых елей, покрытые седыми лишайниками, скрипели на ветру, будто перешептывались между собой о незваном госте, что нёсся сквозь чащу с нечеловеческой скоростью.
Лунный свет, пробиваясь сквозь редкие прорехи в облаках, рисовал на земле причудливые узоры, по которым Андрон бежал, не оставляя следов. Его босые ноги лишь слегка касались влажного мха, не нарушая векового покоя этого места. Воздух был наполнен ароматами хвои, прелых листьев и чего-то звериного, дикого, что щекотало ноздри и будоражило кровь.
Он не чувствовал усталости, а только странное, щекочущее нервы возбуждение, будто каждая клетка его тела пела от переполняющей силы. Лесные звуки, когда-то сливавшиеся для него в неразборчивый гул, теперь раскладывались на сотни отдельных голосов: скрип ветвей, шорох мыши под валежником, далекий крик филина. Всё это складывалось в чёткую симфонию, дирижируя его движениями. Даже земля под ногами казалась теперь живой, дышащей, и он чувствовал её пульсацию сквозь тонкую кожу ступней.
— Беги, беги, детина, — шептали ему старые ели, покачивая мохнатыми ветвями. — Но куда? Зачем? Разве может мертвец вернуться домой? Разве может проклятие стать благословением?
Андрон не отвечал деревьям. Он слушал другое — зов крови, что вёл его вперёд, к родным местам, к тем, кто должен был ответить за содеянное. Когда жажда становилась нестерпимой, он находил лесные ручьи, падал на колени и пил, но вода лишь разжигала новый, страшный голод, который грыз его изнутри, как голодный зверь. Тогда он замирал, прислушиваясь к биению маленьких сердец вокруг, и его руки сами находили тёплые тельца зайцев или глухарей, хватая их с нечеловеческой ловкостью.
Первое убийство далось слишком легко, даже пугающе легко. Птица даже не успела испугаться, когда его клыки вонзились в её шею. Горячая кровь хлынула в рот, и мир взорвался красками. Каждый глоток приносил новую волну наслаждения, пока тельце не стало лёгким и пустым. Андрон отшвырнул перья, облизал губы и почувствовал... ничего. Ни угрызений, ни отвращения, а только приятную теплоту в животе и обострившееся зрение, будто кто-то снял пелену с его глаз.
— Так вот каково это, — прошептал он, рассматривая свои руки — бледные, с длинными ногтями, уже не совсем человеческие. — Быть хищником. Быть сильным. Быть... другим.
Первое утро настигло его внезапно. Сначала он заметил, как кожа на руках начала розоветь. Потом почувствовал странную слабость в ногах, будто кто-то вытягивал из него силы через тонкие невидимые нити. Когда первый солнечный луч коснулся его лица, боль ударила, как ножом. Кожа задымилась, покрываясь волдырями, а в глазах потемнело от невыносимого жжения.
— Спрятаться! — закричал в нём инстинкт, и он бросился к земле.
Когти вырыли яму с невероятной скоростью, разбрасывая комья сырой земли. Зарывшись, он лежал неподвижно, слушая, как над ним проходит день. Шаги зверей, пение птиц, шелест листвы. Все звуки доносились сквозь толщу земли, напоминая, что жизнь идёт своим чередом, пока он прячется, как трусливый крот. В темноте, в сырой земляной могиле, он размышлял о своей новой природе, о том, что отныне солнце стало его смертельным врагом, а ночь — единственным убежищем.
Когда наконец наступила вторая ночь, он выбрался из укрытия, отряхнулся от земли и продолжил путь, теперь уже понимая, что должен найти укрытие до рассвета. Его новые чувства уловили запах дыма задолго до того, как он увидел хутор староверов. Дымок из трубы вился в предрассветном воздухе, а запахи... О, эти запахи! Человеческий пот, парное молоко, свежий хлеб и кровь. Всё смешалось в дурманящий коктейль, от которого перехватило дыхание и во рту скопилась густая слюна.