Он вышел в наступающую ночь, но не успел отойти и ста шагов, как услышал крики. Женский. Детский. Потом наступила тишина. Глубокая, всепоглощающая, как сама смерть. Андрон остановился, сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В груди что-то сжалось. Дёрнул последний отголосок человечности, последняя ниточка, связывающая его с тем, кем он был когда-то.
— Нет... — прошептал он.
Но ничего не мог поделать. Это была их природа. Цена бессмертия. Плата за силу. Он повернулся и побежал прочь, быстрее, чем когда-либо бежал при жизни, пытаясь оставить позади этот звук. Но он продолжал слышать хруст костей, всхлипы, потом — тишину. Но она бежала с ним, как тень, как проклятие, как обещание того, что ждёт его впереди.
А впереди было село. Арина. Воронцов. И месть, которая теперь казалась ему не сладкой, а горькой, как пепел сожжённой жизни. Как кровь невинных, что останется на его руках навеки.
Глава 34
Глава тридцать четвёртая
Станция «Таёжная» предстала перед Андроном как живой, дышащий организм, кишащий людьми и наполненный сотнями запахов. Деревянный перрон, покосившийся от времени и непогоды, скрипел под тяжестью человеческих тел. Солдаты в выцветших шинелях курили самокрутки. Их жёлтые лица были измождены войной и лишениями. Крестьяне с узлами из мешковины толпились у товарных вагонов, и в их глазах читалась покорность судьбе. Женщины с детьми на руках переговаривались на повышенных тонах, и их голоса сливались в тревожный гул.
Воздух был густ от запахов махорки, человеческого пота и чего-то более глубокого, более желанного — крови. Этот сладковатый, дурманящий аромат заставлял клыки Андрона удлиняться сами собой, а в горле разгоралась неутолимая жажда.
Он стоял в тени товарного склада, где пахло смолой и ржавым железом, сжимая кулаки до боли. Каждый удар человеческого сердца на перроне отзывался в его собственном теле, будто десятки маленьких барабанов звали его к пиршеству. Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на мертвенно-бледной коже. В ушах стоял гул, как будто кто-то шептал ему на древнем, забытом языке, призывая к охоте.
— Спокойно, — прошептал он себе, чувствуя, как по телу разливается волна жара. — Они не добыча. Они... свидетели. Слишком много свидетелей.
Где-то в глубине сознания, в том уголке, что ещё помнил человечность, поднималась волна отвращения. Всего неделю назад он был одним из них, усталым, голодным, напуганным. Теперь же смотрел на людей как на сосуды с кровью, как на временные оболочки перед лицом вечности, что стала его уделом. Их страх, их слабость, их смертность — всё это вызывало в нём странную смесь жалости и презрения.
— Что со мной? — он закрыл глаза, пытаясь заглушить голод. — Разве я правда стал зверем? Разве нет во мне больше ничего человеческого?
— Нет, — ответил ему внутренний голос, странно похожий на голос Гаврилы. — Ты стал сильнее. Мудрее. Ты видишь их истинную природу. Видишь слабых, смертных, дрожащих перед лицом власти. Разве не так они смотрели на тебя, когда учинили расстрел? Разве не их глазами смотрели на твоего отца, когда он стоял перед расстрельной командой?
Гудок паровоза прорезал воздух, заставив Андрона вздрогнуть. К перрону подходил длинный состав из товарных вагонов. На некоторых кривыми буквами было выведено: «Владивосток-Москва». Люди на перроне зашевелились, как муравьи, почуявшие опасность. Дети заплакали, женщины засуетились, мужчины начали грузить свои скудные пожитки.
— Туда, — прошептал Андрон, чувствуя, как сердце (или то, что теперь выполняло его функцию) учащённо забилось. — Ближе к дому. Ближе к ним. Ближе к мести.
Когда толпа хлынула к вагонам, он двинулся следом, стараясь держаться в тени. Его шаги были бесшумны, а движения плавны и точны, как у хищника, идущего по следу. Он выбрал полупустой вагон с ящиками солёной сельди, ибо резкий запах перебивал человеческие ароматы, давая передышку его воспалённым чувствам. В углу вагона лежала груда мешков, изъеденных молью, но ещё сохранивших запах пшеницы.
Забравшись в самый тёмный угол, Андрон свернулся калачиком, как дикий зверь в логове. Деревянные стенки вагона трещали под напором ветра. Холодный воздух проникал сквозь щели, но он не чувствовал холода, а только странное, щемящее чувство, когда мысли возвращались к тому, что ждёт его в конце пути.
Устина. Его жена, которую он когда-то взял не по любви, а по расчёту. Она крепкая хозяйка, хорошая мать. Она ждала его все эти месяцы, растила их детей, хранила дом, несмотря ни на что. Он не любил её, но уважал — за силу, за верность, за то, что не сломалась под ударами судьбы. Как она живёт теперь? Что ей сказали о его судьбе? Считает ли она его мёртвым? Или всё ещё ждёт, как ждала все эти годы?