Дети. Их лица начали стираться из памяти — светловолосые, веснушчатые, с широкими, как у него, скулами. Старший, должно быть, помогает по хозяйству на правах хозяина двора. Дочка… Младший... как он выглядит теперь? Помнит ли отца? Или уже забыл, заменил его образом из рассказов матери?
И Арина... Её образ горел в сознании ярче всего. Тёмные косы, перехваченные лентой, серые глаза, полные смеха и жизни, тёплые губы, что когда-то шептали ему слова любви на сеновале. Любил ли он её? Да. До безумия. До боли. Как сложилась её жизнь? Вышла ли замуж? Или всё ещё ждёт его, не зная, что ждать уже некого?
Внезапно вспомнился Воронцов. Алексей Петрович, молодой комиссар с холодными глазами цвета зимнего неба и горячим сердцем фанатика. Тот самый, что отнял у него всё: дом, землю, честь, саму жизнь. Тот, кто приказал стрелять в его отца, когда старик плюнул в лицо «народной власти». Тот, чей крик, дикий, животный, разнёсся по всей деревне, когда Андрон всадил ему в глаз перо, отказавшись подписывать бумаги о коллективизации.
Андрон непроизвольно провёл языком по клыкам, чувствуя, как они удлиняются при одной только мысли о мести. Воспоминания о том дне весны, когда кровь Воронцова брызнула ему на руки, были сладки, как первая кровь после превращения.
— Подожди немного, Алексей Петрович, — прошептал он в такт стуку колёс. — Скоро мы встретимся. И ты узнаешь, каково это — смотреть в глаза тому, кто сильнее. Кто не знает жалости. Кто уже мёртв, но пришёл за тобой. Ты отнял у меня всё — мой дом, мою семью, мою жизнь. Но теперь я иду за тобой. И я заберу у тебя больше, чем ты можешь себе представить.
Состав нырнул в тоннель, и тьма в вагоне стала абсолютной. Совсем как в той яме, где он прятался от солнца. Совсем как в его новом, вечном мире. В мире, где не было места слабости, сомнениям, человеческим страхам. Только месть. Только кровь. Только ночь, что теперь навсегда стала его домом.
Где-то за стеной вагона плакал ребенок. Тоненький, жалобный звук, который раньше заставил бы его сердце сжаться. Теперь же он лишь прикрыл глаза и ждал, когда поезд выедет из тоннеля, унося его всё ближе к тому месту, где когда-то была его жизнь. И где теперь будет его возмездие.
— Скоро, — прошептал он в темноту. — Скоро всё решится. И никто, ни Бог, ни чёрт, не встанет между мной и моей местью.
Глава 35
Глава тридцать пятая
Село Новая Гривна дышало предзакатным покоем, когда Воронцов верхом на гнедом жеребце въехал на околицу. Деревянные дома, некогда принадлежавшие крепким хозяевам, теперь стояли с покосившимися заборами и заросшими огородами. Над крышами вился дымок, не такой густой, как прежде, когда в каждой печи пекли свой хлеб. Теперь весь хлеб пекли в колхозной пекарне, по норме 400 грамм на трудодень.
В поле за селом копошились фигурки — бригада женщин и подростков полола свеклу. Среди них Арина — высокая, стройная, с косой, уложенной короной вокруг головы, чтобы не мешала работать. Её ситцевое платье выцвело от солнца и частых стирок, но сидело на ней по-прежнему красиво, подчёркивая тонкую талию и округлые бёдра.
— Товарищ комиссар! — закричал бригадир, завидев Воронцова. — Проверяете работу?
— Проверяю, — кивнул Воронцов, слезая с коня.
Глаз его, тот самый, что Андрон когда-то выколол пером, был прикрыт чёрной повязкой. Ходили слухи, что под ней пустота, будто бы рана так и не зажила, гноилась и кровоточила.
Он подошёл к Арине, достал из сумки бутылку молока и завёрнутый в тряпицу кусок пирога.
— Подкрепись, — сказал он, протягивая гостинец. — Вижу, устала.
Арина опустила глаза, но взяла подарок. Её пальцы дрожали, но не от усталости, а от страха. Весь бригадный участок замер, наблюдая за этой сценой. Женщины перешёптывались, подростки переглядывались. Все знали, что Воронцов не просто так ухаживает за Ариной. Он уже объявил на сельском сходе о предстоящей свадьбе, хотя никто не слышал, чтобы он спрашивал согласия невесты.
— Пойдём пройдёмся, — предложил комиссар, беря Арину за локоть. — Обсудим наше будущее.
Они отошли к краю поля, где росла одинокая старая берёза. Воронцов присел на корточки, достал папиросу, закурил. Дым клубился вокруг его худого лица с острыми скулами.
— Свадьбу назначили на Петров день, — сказал он, глядя куда-то вдаль. — И мне кажется, ждать дольше этого срока бессмысленно. Ты ведь понимаешь, что наш брак только укрепит устоявшийся порядок. Жизнь продолжается, так ведь? А вообще, я больше не могу ждать… встречи с тобой. Тянет меня, понимаешь?