Арина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове всплыли воспоминания — чердак в сарае Савелия, запах сена, горячие губы Андрона на своей шее, его сильные руки, осторожно исследующие её тело...
— Я... я не могу, — прошептала она. — Не перед свадьбой. Это грех.
Воронцов усмехнулся, показав жёлтые от табака зубы.
— Грех? А то, что ты творила с Кулаковым — это не грех? Всё село знает, как вы крутили любовь за спиной его жены Устиньи. Или ты думаешь, я не знаю, что до сих пор вздыхаешь по этому врагу народа?
Арина побледнела. Губы её задрожали, но она собралась с силами:
— Андрон... Андрон Савельич был хорошим человеком. Он...
— Был! — перебил Воронцов, резко вставая. — Был и нет его больше! А я — есть. И я не потерплю, чтобы моя жена тосковала по кулацкой мрази. Запомни это.
Он бросил папиросу и нервно раздавил её сапогом. Затем вдруг схватил Арину за подбородок, заставив взглянуть себе в лицо:
— Завтра после работы жду тебя у мельницы. Если не придёшь... — он не договорил, но взгляд его единственного глаза сказал всё. — Твои родители ведь тоже не без греха, да? А один из братьев в армии служит... Нехорошо, если вдруг письмо командиру напишут.
Арина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, что это не пустые угрозы. Воронцов уже уничтожил не одну семью в округе. И её семья — родители, три сестры, брат, — все они были заложниками её поведения.
— Я... я подумаю, — тихо прошептала она.
— Не думай, — отрезал Воронцов. — Решай. Я устал ждать.
Он развернулся и пошёл к коню, оставив Арину стоять под березой с нераспакованным гостинцем в руках. В глазах её стояли слёзы, но она не дала им пролиться. Только не перед людьми, не перед ним. Только когда Воронцов ускакал, а бригада снова принялась за работу, она отвернулась и быстро смахнула предательскую слезу.
Вечером, возвращаясь домой, Арина завернула к дому Устины, где теперь ютились три семьи «бывших». Устина встретила её на крыльце. Она была худая, постаревшая, но по-прежнему прямая, как шест.
— Заходи, — кивнула она, — самовар как раз закипел.
В избе пахло хлебом и детьми. Две малышни, Устинины и ещё одной женщины, сидели на полу, играя деревянными чурками. В углу на лавке дремала старуха, мать третьей семьи, чьи сыновья были арестованы.
— Он опять приставал? — спросила Устина, наливая чай.
Арина кивнула, сжимая кружку в руках. Горячий металл обжигал пальцы, но эта боль была ничто по сравнению с тем, что творилось в душе.
— Свадьбу на Петров день назначил. А завтра... завтра требует прийти к мельнице.
Устина взглянула на неё своими тёмными, усталыми глазами:
— Что будешь делать?
— А что я могу? — голос Арины дрогнул. — Если откажусь, он родителей под раздачу отдаст. Брата со службы с позором вернут. А тебя... тебя и детей твоих...
Она не договорила. Обе знали, что Воронцов не потерпит неповиновения. И найдёт способ сломать любую, даже самую стойкую.
Устина долго смотрела в самовар, а потом неожиданно сказала:
— Андрон бы не стерпел.
Арина вздрогнула:
— Андрона нет. Его в Сибири убили. Ты же сама говорила.
— Говорила, — согласилась Устина. — Но сердце мне подсказывает, что он жив. И если жив, то вернётся. Он ведь такой упрямый, прямо как его отец.
Арина хотела возразить, но вдруг заметила странное выражение на лице подруги. Та будто знала что-то, чего не говорила вслух.
— Если он вернётся... — начала Арина.
— Когда, — поправила Устина. — Когда вернётся. Тогда Воронцову не поздоровится. А пока... — она вздохнула, — пока терпи. Ради всех нас.
Арина опустила голову. В груди было пусто и холодно, как в опустевшем амбаре зимой. Она знала, что завтра пойдёт к мельнице. Потому что иного выбора у неё не было. Как не было его у всех в этом селе, где теперь правил человек с чёрной повязкой на глазу и с чёрной душой внутри.
Глава 36
Глава тридцать шестая
Тусклый свет электрических ламп едва разгонял темноту в сельском клубе где когда-то веселилась вся округа. Теперь же длинные скамьи стояли полупустыми, а на потрескавшемся паркете кружились лишь две пары. Гармонист, худой мужичок с впалыми щеками, тянул «Барыню» без особого энтузиазма, словно и сам понимал, что былого веселья не получится.
Арина сидела у стены, пряча дрожащие руки в складках выцветшего платья. Она украдкой наблюдала, как Воронцов в новом кителе с начищенными пуговицами пробирается между столиками, раздавая короткие кивки и фальшивые улыбки. Люди отворачивались, делали вид, что не замечают комиссара. Только бригадир Кохно робко поднялся ему навстречу: