— Алексей Петрович, милости просим! Место у нас для вас приготовили...
— Не надо, — отрезал Воронцов, не скрывая раздражения. Его единственный глаз уже нашёл Арину в полутьме. — Я за невестой.
Он подошёл, тяжело дыша. От него пахло дешёвым одеколоном и чем-то кислым, будто перегаром, хотя Арина знала, что он почти не пил.
— Ну что, идём танцевать? — спросил он, протягивая руку с растопыренными пальцами.
Она заметила на мизинце золотое кольцо, трофейное, снятое с убитого «врага народа». Арина сделала вид, что поправляет платок на плечах, тот самый, что он подарил ей час назад, насильно накинув на дрожащие плечи после близости на мельнице.
— Я не очень хорошо себя чувствую, Алексей Петрович... Может, в другой раз?
Его лицо исказила гримаса. Он наклонился так близко, что она почувствовала на щеке его горячее дыхание:
— После того, что у нас с тобой было, возражения не принимаются. Ну же, давай.
Губы Арины задрожали, но она взяла его руку и позволила поднять себя со скамьи. По клубу прошёл шепоток. Она видела как люди переглядывались, качали головами. Одна из женщин, тётка Любава, даже перекрестилась украдкой.
Танцы были мукой. Воронцов топтался на месте, пытаясь попасть в ритм. Его единственный глаз не отрывался от лица Арины, а рука на её талии сжималась всё крепче. Она же танцевала, как манекен. Тело двигалось, но глаза были пусты, будто душа ушла куда-то далеко.
— Ну что, весело? — прошипел он ей на ухо. — А то все хмурые, как на похоронах. Может, мне устроить тут настоящее веселье? А? Может, кого-нибудь на глазах у всех...
— Нет, — быстро прошептала Арина. — Всё хорошо. Просто... люди устали после работы.
Он фыркнул, но больше не стал угрожать. Вместо этого достал из кармана платок, вытер вспотевший лоб:
— Пойдём отсюда. Тоска.
На улице пахло свежескошенной травой и приближающимся дождём. Первые капли уже застучали по крыше клуба, когда они вышли. Воронцов накинул на плечи Арины свой пиджак. Этот жест должен был выглядеть галантным, но от него у неё по спине побежали мурашки.
— Спасибо, — пробормотала она, стараясь не вдыхать его запах, въевшийся в ткань.
— А поцелуй в благодарность? — он наклонился, подставив щеку.
Арина сделала шаг назад, притворно смущаясь:
— Да что вы, Алексей Петрович... До свадьбы не положено. Люди увидят — осудят.
— Хитра лиса.
Он хмыкнул, но не стал настаивать. Вместо этого взял её под руку и повёл по тёмной улице, где редкие фонари мерцали, как пойманные в ловушку светляки.
Дождь усиливался. Арина торопилась, но Воронцов, наоборот, замедлял шаг, наслаждаясь её беспокойством. У поворота на её улицу он вдруг резко дернул её в сторону, под навес старого амбара.
— Постой, — прошептал он хрипло. — Давай тут...
Его руки уже обхватили её талию, а пальцы впились в рёбра сквозь тонкую ткань платья. Арина застыла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Алексей Петрович, люди... — она попыталась выскользнуть, но он прижал её к себе так сильно, что закружилась голова.
— Какие люди? — он засмеялся, и смех его был похож на лай больной собаки. — Все на танцах. Или уже спят. Никто не увидит. На мельнице же не видел никто.
Его губы нашли её шею, такие влажные, жадные. Рука полезла под юбку. Грубые пальцы царапали кожу выше колена. Арина зажмурилась, представляя себя где-то далеко, но вдруг...
Где-то в темноте хрустнула ветка. Воронцов замер, потом медленно поднял голову:
— Кто там?
Тишина. Только дождь шумит по крыше. Но Арина почувствовала, там точно кто-то есть. Кто-то наблюдает. И это ощущение было таким сильным, что даже Воронцов, обычно бесстрашный, слегка отстранился.
— Пойдём, — резко сказал он, снова беря её за руку. — До дома дойдём.
У калитки родительского дома он усадил её на лавочку под навесом, а сам устроился рядом, притянув к себе. Его руки снова стали блуждать по её телу, но теперь уже без прежней наглости, будто тот невидимый свидетель всё ещё где-то рядом.
— Скоро свадьба, — шептал он, целуя её висок. — Всего две недели. Я не могу больше ждать. Ты представляешь, как я тебя хочу?
Арина кивала, делая вид, что смущена, а сама думала о том, как бы поскорее оказаться за дверью, в безопасности. Его пальцы снова залезли под юбку, на этот раз выше, но она ловко перехватила его руку:
— Грех, Алексей Петрович. До свадьбы — грех. А вдруг ребёночек? Что люди скажут?
Он зарычал, как зверь, но отступил. Сегодня он уже успел утолить свою жажду, и посему тут на мокрой лавке близость представлялась ему не такой уж несусветной необходимостью. Да и чужие глаза, которые, казалось, смотрят на них из ниоткуда, жгли затылок комиссара. Благоразумие оказалось сильнее желания.