Глава 4
Глава четвертая
Бывшая Преображенская церковь, ныне гордо именуемая «Клубом имени Первого мая», едва вмещала набившийся народ. Люди стояли плечом к плечу, заполнив не только расшатанные скамьи, но и все проходы, и даже пространство у замазанных известкой иконных ниш.
Густой воздух был пропитан запахом махорки, овчинных полушубков и древесного дыма, въевшегося за зиму в одежду. Высокие стрельчатые окна, лишённые когда-то цветных витражей, теперь тускло отражали колеблющийся свет электрических ламп, развешанных по краям импровизированной сцены, бывшего церковного амвона.
На возвышении за столом, покрытым кумачом с небрежно нашитыми серпом и молотом, расположились пятеро. В самом центре сидел молодой комиссар в новеньком кожаном пальто. По бокам двое военных с наганами в кобурах. По краям местный председатель сельсовета Фрол с вечно потным лицом и секретарь партъячейки, худощавый интеллигент в роговых очках.
Комиссар, представившийся как Алексей Петрович Воронцов, лет двадцати пяти, с пронзительным взглядом и аккуратно подстриженными «буровскими» усами, начал речь, откашлявшись в кулак:
— Товарищи крестьяне! Советская власть прислала меня, чтобы разъяснить вам великую задачу, стоящую перед всей страной. — Его голос, намеренно тихий вначале, постепенно набирал силу, заполняя высокие своды бывшего храма. — Мы начинаем великое дело коллективизации, которое навсегда изменит вашу жизнь к лучшему! Это не просто объединение хозяйств, а путь к новой справедливости, где каждый будет получать по своему труду, а не по количеству десятин, нажитых непосильным трудом батраков!
В задних рядах поднялся высокий старик с седой, как лунь, бородой. Староста соседней деревни Яков Потапович, уважаемый всеми за мудрость и справедливость:
— А как же заветы предков, Алексей Петрович? Земля, политая потом наших отцов и дедов... Разве можно её отдавать в общий котёл, словно последнюю картофелину в голодный год?
Комиссар резко встал, упёршись ладонями в красное сукно:
— Ваши деды жили в темноте и невежестве, товарищ! — его глаза горели фанатичным блеском, а голос звенел, как натянутая струна. — Мы же строим новый мир, где не будет кулаков, высасывающих соки из бедноты! Где все будут равны перед лицом советской власти! Где трактора заменят ваши убогие сохи, а электричество — лучины!
Андрон, стоявший у стены возле выхода, не выдержал и громко произнёс, перекрывая шум толпы:
— А если человек землю кровью и потом поливал? Если он не покладая рук работал с утра до ночи, пока другие водку в кабаке пропивали? Это тоже называется несправедливостью?
В зале загудело, как потревоженный улей. Комиссар медленно повернулся к Андрону, внимательно его оглядев:
— Товарищ, как ваша фамилия?
— Кулаков. Андрон Савельич.
— А-а, — протянул комиссар, многозначительно переглянувшись с военными, — вот оно что. — Он театрально повернулся ко всем собравшимся: — Видите, товарищи? Классовый враг сам себя проявляет. Как говорил великий Ленин: «Кулак — это кровопийца, мироед и спекулянт».
— Так в ком ты, мил человек, кулака-то увидел? — выкрикнул из последних рядов мужик Степан. — Я ток когда совсем малым был, видел парочку. А после Революции ни одного. Как пить дать, ни единого кулачишку.
Отец Андрона, Савелий Кузьмич, сидевший в первом ряду, медленно поднялся, опираясь на резную трость:
— Сын мой правду говорит, гражданин начальник. — его низкий, грудной голос заставил притихнуть даже самых шумных. — Мы землю не грабили, не отнимали. Каждый колосок своим трудом выращен. Мои руки, — он поднял свои ладони с толстыми, как корни деревьев, пальцами, — вот они какие. Это руки хлебороба, а не кровопийцы.
Комиссар резко хлопнул ладонью по столу, отчего задребезжали стёкла в окнах:
— Именно так и говорит кулак! — он начал нервно расхаживать по сцене, как хищник в клетке. — А я вам расскажу, что такое настоящая правда! Правда — это когда дети бедняков пухнут с голоду, пока у таких, как вы, амбары ломятся от зерна! Правда — это когда батрак пашет на вас за горсть муки! Это и есть ваша «справедливость»?
— Кулаковы не кулаки! У них просто фамилии схожи. — выкрикнул кто-то, и зал разразился заразительным смехом.
Вдруг из толпы раздался тонкий, но чёткий голос. Это была Арина, неожиданно для всех поднявшаяся с места:
— А разве можно отнимать у одних, чтобы дать другим? Разве это и есть новая справедливость? — её голос дрожал, но слова звучали отчётливо.
Её отец, Семён Безденежный, резко дернул её за рукав, но слова уже прозвучали. Комиссар удивленно поднял брови, подойдя к краю сцены: