— Дорого берёте, господа хорошие, — пробормотал он, почёсывая затылок. — Ночь на дворе, лошадь усталая... Да и дорога до Новой Гривны не близкая.
— Ты получишь вдвое против обычного, — холодно сказал Андрон, бросая на лавку монету, которая с глухим звоном закатилась под ноги возницы. — Но ехать нужно быстро и без лишних вопросов.
Мужик нагнулся за монетой, и в этот момент Андрон заметил, как дрожат его руки. Страх. Он чувствовал его запах, острый, кисловатый, совсем непохожий на аромат крови, но всё равно возбуждающий охотничий инстинкт.
Трое заняли места в повозке. Их движения были синхронными, точными, будто они заранее репетировали эту сцену. Возница щёлкнул языком, и лошадь тронулась с места. Колёса тут же заскрипели по ухабистой дороге.
Лес по обе стороны дороги стоял чёрной стеной. Ветви старых берёз скрипели на ветру, словно предупреждая мир о приближении чего-то недоброго. Андрон сидел неподвижно. Его пальцы время от времени сжимались в кулаки, будто он мысленно уже сжимал горло Воронцова.
— Скоро, — прошептал он, глядя на мелькающие в темноте силуэты знакомых мест. — Скоро всё решится.
Возница украдкой поглядывал на своих странных пассажиров. Они не разговаривали, не двигались, и даже не кашляли. Просто сидели, уставившись в темноту. В воздухе висел тяжёлый запах, что-то среднее между медью и мокрой землёй. Мужик почувствовал, как по спине побежали мурашки.
— Может, передумаете, господа? – дрожащим голосом спросил он. – Ночь нынче неспокойная, волки близко подходят... Вон и луна скоро скроется.
— Езжай, — ответил Филипп, поворачивая к нему своё бледное лицо. — И не оборачивайся.
В его голосе было что-то такое, что у возницы похолодело в животе. Он резко дёрнул вожжи, и лошадь прибавила шагу.
Остаток пути прошёл в гнетущем молчании. Возница всё чаще обдумывал возможность развернуть лошадь и бежать, бросив этих жутких пассажиров посреди дороги. Но что-то, может, первобытный страх, а может, инстинкт самосохранения, удерживало его на месте.
Когда показались первые огоньки Новой Гривны, Андрон вдруг выпрямился. Его ноздри расширились, впитывая знакомые запахи — дым родных труб, запах речки, где он купался в детстве, даже слабый аромат яблонь, что росли у него во дворе.
— Здесь, — сказал он, и его голос впервые за всю дорогу дрогнул.
Повозка остановилась на окраине села. Андрон вышел первым, его движения стали плавными, почти грациозными. Он повернулся к вознице и протянул ему деньги — слишком много, гораздо больше, чем договаривались.
— Забудь, что видел нас, — произнёс он мягко, но в этой мягкости была стальная нотка. — И если спросят... никого ты сегодня не вёз.
Мужик схватил деньги, даже не считая, резко развернул лошадь и ударил по ней кнутом. Повозка скрылась в темноте, оставив за собой клубы пыли.
Андрон стоял неподвижно, впитывая родные запахи, слушая знакомые звуки. Лай собак, скрип колодезного журавля, даже храп спящего человека за закрытыми ставнями. Он был дома. И скоро все здесь узнают, что значит гнев мертвеца.
— Спрячьтесь до заката, — приказал он слугам. — В старом сарае за мельницей. А потом... потом мы начнём.
Трое растворились в предрассветных сумерках, оставив после себя лишь лёгкий запах сырой земли да холодный ветерок, заставивший вздрогнуть спящих в ближайших домах. Новая Гривна ещё не знала, что к ней вернулась тень прошлого. Но скоро узнает. Очень скоро.
Глава 39
Глава тридцать девятая
Предрассветные сумерки окутали Новую Гривну сизым покрывалом, когда Андрон ступил на землю своего бывшего подворья. Ворота, которые он когда-то собственноручно мастерил из крепких дубовых досок, теперь висели криво на одной петле, а их красивый узор из гвоздей порос ржавчиной. Он замер у входа, впитывая знакомые запахи, которые теперь казались ему одновременно родными и чужими. Запах печного дыма смешивался с ароматом яблок из старого сада, но в этом привычном букете теперь явственно читались чужие ноты — дешёвый махорочный табак, запах незнакомого пота, ароматы чужих детей.
Его босые ноги бесшумно ступали по утоптанной земле двора, где каждая неровность, каждый камешек были знакомы до боли. Луна, прячась за облаками, бросала неровные блики на покосившийся сарай, где когда-то стояла его любимая лошадь Гром. Раньше оттуда доносилось хрюканье свиней, но теперь он знал, что там пусто. Сердце (или то, что теперь заменяло ему сердце) сжалось от горечи.
— Как быстро все забыли... — прошептал он, подходя к дому.
Окно спальни было затянуто пыльной паутиной, но сквозь неё можно было разглядеть спящие фигуры. Устина лежала на самом краю широкой кровати, которую они когда-то делили. Её лицо даже во сне сохраняло выражение усталой тревоги. Рядом, тесно прижавшись друг к другу, спали трое детей — его кровь, его плоть.