Мишка, старший, теперь крепко сжимал в руках деревянную саблю — подарок деда Савелия в последний день рождения. Дочка Машка, всегда такая беспокойная во сне, по-прежнему сжимала в кулачках край одеяла, как делала это в младенчестве. Петька, самый младший, лежал в объятиях матери.
Андрон прижал ладонь к холодному стеклу, ощущая, как по его мертвенной коже бегут мурашки. В груди что-то дрогнуло, будто последний отголосок человечности, последняя ниточка, связывающая его с прошлой жизнью.
— Я мог бы постучать... — его голос прозвучал хрипло. — Мог бы назвать себя... Но что я скажу? Что вернулся из мёртвых? Что стал тем, кого сам боялся?
Внутри него раздался невольный звериный рык, и он на секунду отпрянул от окна, боясь разбудить своих.
Из глубины дома донёсся кашель. Незнакомый. Кто-то ещё жил здесь. Чужие. Те, кто занял его место у семейного очага. Андрон оскалился, почувствовав, как клыки удлиняются сами собой, наполняя рот металлическим привкусом ярости.
— Не сейчас, — прошептал он, снова отрываясь от окна. — Не их очередь. Сначала... сначала он.
Первые лучи солнца, словно раскалённые иглы, коснулись его спины. Кожа заныла предупреждающей болью. Ещё мгновение, и он рванул прочь со двора, к старой мельнице на окраине села, где когда-то мололи муку для всей округи.
Заброшенная мельница стояла на берегу пересохшего пруда. Её крыло, когда-то гордо взмывавшее в небо, теперь безвольно свисало, как сломанная рука. Андрон спустился в подвал, где пахло столетиями затхлости и забвения. Здесь, в самом тёмном углу, он свернулся калачиком, завернувшись в прогнивший мешок из-под муки.
День тянулся мучительно медленно. Сознание то уходило в чёрную пустоту небытия, то возвращалось с ясными, чёткими образами. Он вспоминал лица тех, кто полёг той страшной ночью. Мысленно пытался представить их испуганные лица, крики, беготню под выстрелы красноармейцев. И Воронцова... всегда Воронцова с его единственным глазом, в который Андрон когда-то всадил перо.
— Ты думал, что покончил со мной, — шептал он в полубреду. — Но мертвые не умирают, Алексей Петрович. Мы возвращаемся.
Когда солнце начало клониться к горизонту, в подвале появились Игнат и Филипп. Они стояли перед ним, как верные псы перед охотой. Их глаза горели в полумраке одинаковым желтоватым огнём.
— Всё готово, хозяин, — доложил Игнат, склонив голову. — Сегодня в клубе собрание. Будет весь актив — комиссар Воронцов, председатель, бригадиры. Решают, как урожай делить.
Андрон медленно поднялся, отряхивая с себя солому и паутину. Его губы растянулись в улыбке, обнажая длинные клыки.
— Идеально. Они соберутся все вместе. Как овцы в загоне перед закланием. — Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры неестественно вытянулась по стене. — А Арина? Где она сейчас?
Филипп опустил глаза, переминаясь с ноги на ногу:
— В доме родителей. Готовится к... к завтрашней свадьбе. Шьёт себе платье. Мать плачет, отец молчит. Весь день к ним народ ходит, кто с поздравлениями, кто из любопытства.
В груди Андрона что-то кольнуло, но он тут же подавил это чувство. Нет места жалости. Нет места сомнениям. Только месть. Только кровь.
— Тогда начнём с клуба, — прошептал он, поправляя рубаху. — Пусть услышат, как кричит их предводитель. Пусть почувствуют, каково это — быть беспомощными. А потом... потом мы найдём мою Арину.
Он вышел из подвала первым. Закат окрасил небо в багровые тона, точно предвещая то, что должно было случиться этой ночью. Где-то в селе залаяли собаки, почуяв незваных гостей. Новая Гривна ещё не знала, что спокойные времена для неё закончились. Что тень прошлого пришла за своим. И ни молитвы, ни слёзы не остановят её.
— Ты готов? — неожиданно спросил Игнат, останавливаясь на краю мельничного пруда.
Андрон обернулся. Его глаза в последних лучах солнца казались наполненными жидким огнём.
— Готов ли я убивать тех, кто убил мою семью? — его голос звучал мягко, почти ласково. — Я родился для этого, Игнат. Как и ты. Как и все мы.
Они двинулись к селу, три тёмные фигуры на фоне багрового заката. Где-то впереди их ждал клуб, полный людей, которые думали, что история закончена. Которые не знали, что самое страшное только начинается.
Глава 40
Глава сороковая
Вечерний клуб Новой Гривны, некогда церковь, теперь представлял собой жалкое зрелище. Потрескавшаяся лепнина на потолке осыпалась, оставляя на полу белые пятна, словно следы чьих-то слёз. Жёлтый свет электрических ламп дрожал на стенах, отражаясь в выбитых окнах, затянутых паутиной. Воздух был густ от запаха махорки, дешёвого самогона и человеческого пота — аромата новой советской жизни.