Теперь он ждал ночи.
А ещё дальше, в тени старой мельницы, стояли трое.
— Все собрались? — тихо спросил Андрон.
— Все, — прошелестел Игнат.
— И те красноармейцы… те самые?
— Те самые, — кивнул Филипп, обнажая клыки.
Андрон медленно провёл языком по острым зубам.
— Ну что ж… Пусть свадьба удастся на славу. Праздник всё-таки.
Закат уже догорал. Скоро начнётся пир. А потом будет охота.
Глава 44
Глава сорок четвёртая
Длинные летние сумерки медленно опускались на Большую Гривну, окрашивая деревенские избы в мягкие лиловые тона. Воздух был густ от запахов жареного гуся, свежеиспечённого хлеба и дешёвого самогона, который уже начали разливать по глиняным кружкам задолго до начала официального пира. Ветер шевелил полотнища красных флагов, развешанных между домами, придавая им сходство с окровавленными простынями, развешенными для просушки.
Свадебный поезд, возглавляемый гармонистами, двигался, обходя дом невесты, неторопливо, словно похоронная процессия. Впереди шёл сам Воронцов в новом кожаном реглане. Его единственный глаз беспокойно бегал по лицам собравшихся селян, выискивая признаки неповиновения или насмешки. Рядом шагал его отец, важный городской чиновник, с явным отвращением разглядывавший «эту деревенщину».
— Ты понимаешь, сын, что этот брак — не просто формальность? — голос старика Воронцова звучал тихо, но отчётливо. — Ты теперь не просто комиссар, ты становишься частью системы. И эта девка... Арина... она должна быть не просто женой, а демонстрацией твоей власти над этим местом.
— Я всё понимаю, отец, — сквозь зубы ответил Алексей, нервно потирая ладонью шрам под повязкой. — Но мне не нужны нравоучения. Я сам знаю, как управлять этими людьми.
— Управлять? — старик усмехнулся. — Ты ещё не понимаешь, что настоящая власть — это не страх, а добровольное подчинение. Эти люди должны не просто бояться тебя, они должны верить, что ты их защитник, их отец.
Разговор прервал коренастый красноармеец Петров, подбежавший с бутылью самогона в руках:
— Комиссар! Давай уже выпьем за твоё здоровье перед тем, как ты станешь законным мужем! Ведь после сегодняшней ночи тебе уже не до выпивки будет!
Его грубый хохот подхватили остальные красноармейцы. Воронцов насильно улыбнулся, делая глоток из бутыли. Горечь самогона смешалась с горечью его мыслей. Он украдкой взглянул на окна дома Арины, где за занавеской мелькнула тень.
В доме невесты царила гнетущая атмосфера. Арина сидела на краю кровати в простом белом платье, сшитом из старой рубахи матери. Её пальцы нервно теребили край ткани, оставляя мокрые пятна от вспотевших ладоней. В углу, на коленях перед иконой, молилась мать, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.
— Мам... — тихо позвала Арина, но слова застряли в горле.
Отец, Семён Безденежный, стоял у окна, сжимая в руках каравай, не пышный, как полагалось по обычаю, а маленький, испечённый из последней муки.
— Дочка... — его голос дрожал. — Прости нас... Мы не смогли... Не сумели защитить тебя.
— Не надо, тато, — Арина подняла глаза, в которых стояли слёзы, но не проливались. — Мы все делаем, что должны. Вы — чтобы выжить. Я — чтобы выжили вы.
За дверью уже слышались крики и смех приближающейся свадебной процессии. Гармонь в который раз заиграла «Барыню», но весёлая мелодия звучала зловеще, как похоронный марш.
Когда дверь распахнулась, Арина увидела Воронцова, стоящего на пороге с неестественной улыбкой. Его единственный глаз жадно скользнул по её фигуре, вызывая дрожь отвращения.
— Ну что, красавица, выходи замуж, — его голос прозвучал неестественно громко.
Отец Арины шагнул вперёд, дрожащими руками поднося каравай:
— Благословляю тебя, дочь... Живи... как сможешь.
Его слова повисли в воздухе, прерванные криками «Горько!» из толпы. Воронцов грубо схватил Арину за руку и потянул к себе. Его губы с силой прижались к её губам, оставляя вкус табака и самогона.
Роспись прошла быстро прямо в здании сельсовета. В зале присутствовали только самые близкие, а гости толпились на улице, распивая самогон и выплясывая танцы.
После свадебный поезд двинулся к клубу — бывшей церкви, где теперь вместо замазанных икон висели портреты вождей. Детишки бежали впереди, выкрикивая традиционные прибаутки, но их голоса звучали фальшиво, как заученные уроки. Старухи, сидя на завалинках, крестились и шептали молитвы, глядя вслед процессии.
В клубе столы ломились от угощений. Продукты на пир в основном состояли из припасов, конфискованных у раскулаченных. Те, кто был приглашён за праздничный стол, были искренне удивлены угощениями.