— Ты чья будешь, девушка?
— Безденежных... Арина Семёновна, — еле слышно ответила она, опуская глаза.
Комиссар усмехнулся, обращаясь ко всем:
— Вот видите, товарищи! Даже дочь бедняка понимает всю несправедливость старого уклада. — Он снова заговорил, повышая голос: — Завтра на этом же месте начнём записывать желающих в колхоз. Кто не с нами — тот против советской власти. А с врагами народа мы разговариваем другим языком.
Андрон, стиснув зубы, громко процедил:
— Значит, добровольность — это когда под дулом револьвера? Так, что ли?
Комиссар резко обернулся, и его лицо исказила гримаса гнева:
— Что-что вы сказали, товарищ Кулаков?
— Я сказал, — Андрон сделал шаг вперёд, заставив людей перед ним расступиться, — что настоящая справедливость — это когда человека не заставляют отказываться от того, что он заработал честным трудом. Когда не ставят к стенке за то, что он не хочет отдавать своё кровное.
В зале воцарилась гробовая тишина. Даже дыхание людей стало неслышным. Комиссар медленно подошёл к самому краю сцены. Все видели как его пальцы нервно барабанили по кобуре нагана.
— Запомните мои слова, товарищ Кулаков. Новое время не потерпит таких, как вы. — он сделал паузу, обводя взглядом всю толпу. — Либо вы с нами, либо... — он не договорил, но все поняли недвусмысленный намёк.
После собрания, когда народ стал неохотно расходиться, переговариваясь шёпотом, Андрон сумел поймать Арину за рукав у выхода, за деревянной колонной, где их не было видно:
— Зачем ты вступилась, глупая? Тебе же от отца достанется...
Она потупила взгляд. Её длинные ресницы отбрасывали тень на бледные щёки:
— Потому что ты прав... Отец говорит, что нам колхоз выгоден, что мы наконец-то заживем как люди... Но я вижу страх в глазах людей. Разве так должно строиться счастье? На чужом горе?
Андрон вздохнул, невольно сравнивая её мудрые слова с тупой покорностью Устины:
— Мудрая ты, Ариша... Мудрее многих здесь мужиков с бородами. — он осторожно коснулся её пальцев, спрятанных в складках поношенного платья.
Она быстро оглянулась и прошептала, губы её едва шевелились:
— Завтра у колодца, в полдень, когда все за обедом будут. Мне нужно тебе сказать что-то важное... — и, вырвав руку, растворилась в толпе, оставив Андрона с тяжёлыми мыслями и странным теплом в груди, которое не могло перебить даже предчувствие надвигающейся беды.
Глава 5
Глава пята́я
Луна, словно выщербленный пятак, висела над селом, когда Андрон шагал по пустынной улице к своему дому. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, неровным стуком. Мысли путались, цепляясь то за резкие слова комиссара, то за испуганный взгляд Арины.
— Господи, да что ж это творится-то... — прошептал он себе под нос, с силой толкая калитку.
Во дворе было тихо, и только свинья хрюкнула в загоне, почуяв хозяина. В избе горела лучина. Устина ждала его появления. Она стояла на пороге в одной длинной сорочке, босыми ногами почувствовав холод земляного пола.
— Ну что? — спросила шёпотом, чтоб не разбудить детей.
Андрон, не глядя на неё, скинул зипун, швырнул шапку на лавку.
— Ничего хорошего.
— Да говори толком!
— Завтра списки начнут составлять. В колхоз. Кто не запишется, тем хуже.
Устина перекрестилась, губы её дрогнули.
— Господи помилуй... А мы?
— А мы будем как все, — резко сказал он и плюхнулся на лавку, снимая сапоги.
Жена молча подошла, встала на колени перед ним, начала разматывать онучи. Пальцы её, шершавые от работы, скользили по его икрам.
— Дети спят, — тихо сказала она, подняв на него глаза.
Андрон понял намёк, но лишь отвернулся.
— Не до того.
— А когда до того будет? — в её голосе зазвенели обида и тоска. — Месяц? Два? Как в прошлый раз?
Он ничего не ответил, а лишь тяжело вздохнул и пошёл к рукомойнику.
Ночью, когда изба погрузилась в тёмную тишину, Андрон лежал на спине, уставившись в потолок. Устина ворочалась рядом, потом осторожно придвинулась, обняла его за бок.
— Андрон... — шёпот её был горячим, как пар от скотины в морозное утро.
— Спи.
— Не могу... — её рука поползла вниз, к животу.
Он схватил её за запястье.
— Я сказал — устал.
Но Устина не отступила. Её ладонь, упрямая и настойчивая, разжимала его пальцы.
— Жена я тебе или нет? — прошептала она, прижимаясь всем телом.
Андрон застонал, но скорее не от желания, а от бессилия. Через мгновение он грубо перевернул её на спину. Это было быстро, молчаливо, без намёка на ласку.
После Устина заплакала тихо, в подушку, а он лежал, чувствуя, как стыд разъедает его изнутри.
Утро началось как всегда с крика петуха.