Кузнец Сенька, только что боровшийся на руках с красноармейцами, замер, увидев у своих ног окровавленную кисть руки. Он медленно поднял глаза к небу, где чёрный силуэт с распахнутыми полами пиджака на мгновение заслонил луну.
— Братцы... — прошептал он, но его голос потонул в общем гуле.
Во дворе ещё плясали. Гармонь визжала, сапоги стучали по утоптанной земле, а пьяные голоса орали похабные частушки. Но когда из темноты выбежала жена Фрола с детьми — бледные, с каплями крови на подбородках, с глазами, блестящими как у волков, — музыка оборвалась на высокой ноте.
Первым кинулся к ним пьяный красноармеец Петров:
— Чего разорались, сволочи?! Мешаете людям праздновать!
Он замахнулся, но маленький Ванятка вцепился ему в руку, и взрослый мужчина вдруг заорал нечеловеческим голосом. Его крик разорвал ночь, как нож холщовый мешок.
Суматоха вспыхнула мгновенно. Женщины завизжали, мужики бросились вперёд, кто-то схватил горящий факел. В свете пламени мелькали лица, все перекошенные от ужаса, окровавленные, с вытаращенными глазами.
— Да это же дети! Остановитесь! — кричала какая-то баба, но в следующую секунду её голос превратился в булькающий хрип.
Воронцов, вытолкнув Арину за спину, шагнул вперёд, дрожащей рукой доставая наган:
— Фрол! Ты с ума сошёл?! Что за чертовщина?!
Фрол спустился с неба, мягко ступив на землю. Его лицо было залито кровью, но он улыбался, как ни в чём не бывало:
— Алексей Петрович... Мы же просто пришли поздравить... Разве нельзя?
— Смотрите! — кто-то из толпы указал на опушку.
Из темноты вышли трое. Андрон — в аккуратном пиджаке, не под стать тем тряпкам, в которых его увозили на этап, да босыми ногами, вносивших диссонанс в его образ. Филипп и Игнат шли следом, также босые, с горящими глазами. Их бледные лица были спокойны, почти торжественны.
Толпа расступилась, как перед бурей. Даже самые пьяные теперь трезвели на глазах. Старый дед Пахом перекрестился:
— Вурдалаки... Господи, помилуй нас грешных... Это же вурдалаки!
Андрон остановился в нескольких шагах от Воронцова. Его голос, когда он заговорил, звучал странно, одновременно знакомо и чуждо:
— Здравствуй, Алексей. Я вернулся. Как видишь, не один.
Арина, стоявшая за спиной Воронцова, вскрикнула, но не от страха, а от узнавания. Её пальцы вцепились в рукав жениха, но не для того, чтобы удержать, а словно ища опоры.
Воронцов поднял наган, но рука его дрожала:
— Как... Как ты мог вернуться? Тебя же в Сибирь отправили...
Андрон медленно провёл языком по клыкам. В его глазах читалась какая-то странная грусть:
— Ты прав. Того Андрона, каким я был, действительно отправили в Сибирь. И он там сгинул. А я... я что-то другое.
Он сделал шаг вперёд, и толпа разом отпрянула.
— Я пришёл за тобой, комиссар. За всеми, кто убивал моих. И за ней, — он кивнул на Арину. — Она не твоя. Никогда не была.
Луна, выйдя из-за туч, осветила двор, где теперь стояли две стороны — живые и те, кто уже не мог назвать себя живыми, но ещё не осознал, что стал чем-то иным. Между ними растекались лужи крови, растоптанные цветы и разбитая гармонь, издающая последний жалобный звук.
Воронцов вдруг понял, что его власть, его револьвер, его партбилет — всё это ничего не значит перед лицом того, что стояло перед ним. Его губы дрогнули:
— Андрон... Давай поговорим по-мужски...
— Время разговоров кончилось, комиссар. Теперь время есть.
Но было уже поздно. Ночь, как чёрное покрывало, накрыла Большую Гривну, и в этой тьме началось то, что уже нельзя было остановить.
В толпе кто-то упал на колени. Кто-то завыл.
Глава 48
Глава сорок восьмая
Луна, словно испуганный свидетель, спряталась за рваными облаками, когда Арина сделала нерешительный шаг вперёд. Её руки дрожали, а глаза метались между двумя мужчинами, каждый из которых считал её своей.
— Андрон... — её голос сорвался на шёпот, — ты ли это?
Воронцов грубо оттолкнул её за спину. Его пальцы впились в её запястье, оставляя синяки. Его единственный глаз бешено сверкал в свете догорающих факелов.
— Не смей подходить! — прошипел он, размахивая наганом перед собой, как слепой мечом. — Это не твой Андрон! Это... это нечисть!
Андрон стоял неподвижно, и лишь ветер шевелил полы его пиджака. Его лицо, когда-то такое родное Арине, теперь казалось высеченным из бледного мрамора. Только глаза горели, как два уголька в блестящем снегу.
— Арина, — его голос прозвучал странно мелодично, — ты же знала, что я вернусь. Я пришёл за тобой, и без тебя никуда не уйду. Я сделаю тебя своей навечно… навечно.