Девушка замерла, её губы дрожали. В голове мелькали обрывки воспоминаний — колодец, где он помогал ей набрать воды, тайные встречи за околицей, платок, который она передала ему через Устину...
— Я... я не знала... — прошептала она.
В этот момент раздался пронзительный крик. Сестра Воронцова, Танька, прижалась к матери, её детское лицо исказил ужас.
— Мама, они... они не люди! — её голосок звенел, как разбитое стекло.
Отец Воронцова, важный городской чиновник, с неожиданной для его возраста ловкостью схватил две бутылки с самогоном и с силой ударил их друг о друга. Осколки блеснули в его руках, как зубы хищника.
— Я покажу вам, мерзавцы, что значит идти против моей семьи! — проревел он, хотя его трясущиеся руки выдавали страх.
Кузнец Сенька, широкоплечий, как медведь, схватил дубовый табурет и замер в боевой стойке. Его мозолистые пальцы сжимали ножки так крепко, что дерево затрещало.
— Ну, попробуйте, твари! — рявкнул он, но в его голосе слышалась неуверенность.
Женщины, до этого столпившиеся в кучу, вдруг бросились врассыпную, как стадо испуганных овец. Их крики разорвали ночь:
— Спасите!
— Господи, помилуй!
— Дети! Спасайте детей!
Трое детей Фрола, уже успевшие вкусить человеческой крови от Марьи, вдруг опустились на четвереньки. Их движения стали неестественно плавными, как у больших кошек. С тихим смешком они бросились за убегающими, легко перепрыгивая через поваленные скамейки.
Филипп, один из слуг Андрона, взмыл в воздух с лёгкостью пушинки. Его тень на мгновение закрыла луну, а затем он приземлился прямо на праздничный стол. Тарелки с едой взлетели в воздух, а жареный гусь с грохотом упал в грязь. Его горящие глаза выхватили в толпе замершего красноармейца, того самого, что имел неосторожность хвастаться расстрелами на болотах.
— Попробуй одолеть меня, герой! — прошипел Филипп, обнажая клыки.
Красноармеец, ещё минуту назад такой бравый, стоял как вкопанный. По его штанам потекла тёплая струйка. Он даже не успел вскрикнуть, когда Филипп впился ему в горло. Фонтан крови брызнул на белые скатерти, превращая их в алые полотна.
Началось безумие.
Игнат, второй слуга, вцепился в кузнеца. Табурет разлетелся вдребезги о его голову, но это лишь рассмешило вампира.
— Силён, — усмехнулся он, — посмотрим, как долго.
Его когти вспороли Сеньке живот, как нож мешок с мукой. Кишки, тёплые и дымящиеся, вывалились на землю.
Андрон же не сводил глаз с Воронцова. Он медленно шагнул вперёд, не обращая внимания на хаос вокруг.
— Ты отнял у меня всё, — его голос звучал почти печально. — Дом. Землю. Семью. Теперь я возьму твоё.
Воронцов выстрелил. Пуля попала Андрону в плечо, но он даже не дрогнул. Только улыбнулся, показывая клыки.
— Неудачный выбор, комиссар.
Арина, воспользовавшись замешательством, вырвалась и бросилась между ними.
— Хватит! — её крик заставил обоих на мгновение замереть. — Остановитесь!
Но было уже поздно. Пир вампиров только начинался, а люди на нём были всего лишь блюдами. Ночь наполнилась криками, хрустом костей и мокрыми звуками разрываемой плоти. Последнее, что увидела Арина перед тем, как тьма поглотила её сознание — это лицо Андрона, склонившееся над ней, и его шёпот:
— Прости...
Глава 49
Глава сорок девятая
Крик Филиппа, пронзённого самодельными кольями, разорвал ночь, смешавшись с воем ветра, который теперь казался живым и злобным. Красноармейцы, обливаясь кровью и потом, навалились на него всей толпой, как стая голодных псов на раненого зверя. Их лица, освещённые дрожащим светом догорающих факелов, были искажены смесью ужаса и ярости.
— Держи его крепче! — хрипел старший из красноармейцев, впиваясь окровавленными пальцами в горло вампира. — Не дай ему подняться!
Филипп скорчился. Его лицо, обычно такое спокойное и холодное, теперь исказила гримаса нечеловеческой боли, когда первая заострённая ножка от стола вошла ему под лопатку. Тёмная, почти чёрная кровь хлынула на землю, смешиваясь с грязью. Но даже смертельно раненый, он успел вцепиться зубами в руку ближайшего солдата, отрывая куски мяса вместе с кожей и сухожилиями.
— Чёртова тварь! — завопил красноармеец, вырываясь. Его крик был полон не только боли, но и какого-то странного отчаяния, будто он вдруг осознал, что воюет с чем-то, что нельзя убить обычной пулей.
Ещё три кола вонзились в грудь Филиппа. Его тело дёрнулось, как у рыбы, выброшенной на берег, а затем обмякло. Глаза, ещё секунду назад горящие холодной яростью, остекленели, но в них всё ещё читалось какое-то недоумение. Он не мог поверить, что его, пережившего сибирские морозы и пулю в сердце, смогли убить простые деревенские мужики.