Игнат, увидев падение собрата, взревел так, что у нескольких человек в толпе пошла кровь из ушей. Звук, вырвавшийся из его глотки, не был человеческим. Это был рёв раненого зверя, смешанный со скрежетом рвущейся стали. Он бросился в толпу, разбрасывая людей, как детишки разбрасывают соломенных чучел. Его когти оставляли глубокие, кровавые полосы на лицах, шеях, грудях. Каждый удар был точным и смертоносным.
— Бежим! Кто может — бежим! — закричал кто-то из толпы, и в его голосе слышалось уже не просто отчаяние, а какое-то животное понимание собственной обречённости.
Люди бросились врассыпную. Одни к воротам, другие к домам, третьи просто куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой бойни, от этого кошмара, который ещё час назад был весёлой свадьбой. Некоторые падали, спотыкаясь о собственные ноги или о тела уже убитых, и больше не поднимались.
Андрон между тем медленно шагнул к Воронцову. Каждая пуля, выпущенная комиссаром, заставляла его вздрагивать, но не останавливала. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, будто боль, которую он испытывал, принадлежала не ему, а кому-то другому.
— Ты не можешь убить меня, Алексей Петрович, — прошипел он, и в его голосе слышалась какая-то странная, почти жалостливая нотка. — Я уже мёртв. Ты сам сделал меня тем, кто я есть. Разве не понимаешь?
Отец Воронцова, Пётр, воспользовавшись моментом, вонзил разбитую бутылку в плечо Андрона. Стекло со скрежетом вошло в плоть, но вампир лишь слегка поморщился, будто его укусил комар.
— Арина, бежим! Пока есть возможность! — Воронцов схватил девушку за руку, и его пальцы впились в её запястье так сильно, что она тут же вернулась в сознание.
Они бросились к зданию клуба — бывшей церкви, чьи стены ещё помнили молитвы и запах ладана, помнили времена, когда в этом селе ещё верили в Бога, а не в комиссаров. Деревянные двери, некогда украшенные резными образами святых (теперь закрашенными), казались последним островком безопасности в этом кровавом море.
Мать Воронцова тащила за собой дочь, но путь им неожиданно преградила жена Фрола. Её лицо, когда-то доброе и простое, теперь было искажено не просто голодной злобой, а какой-то странной, почти детской обидой.
— Миленькие... — прошептала она, облизывая окровавленные губы. — Куда же вы? Праздник только начинается...
Какой-то мужик, собрав последние силы, ударил её сзади берёзовым поленом. Жена Фрола обернулась, забыв про женщин, и вцепилась в нового врага с каким-то почти радостным остервенением.
— Таня, беги! Беги, пока можешь! — закричала мать, толкая дочь вперёд, к спасительным дверям.
Но было поздно. Фрол, как тень, вынырнул из темноты и схватил девушку за волосы. Его движения были неестественно плавными, как у большой кошки.
— Папа! Па-а-а... — её крик оборвался, когда клыки впились в шею, перерезая голосовые связки.
Пётр Воронцов бросился вперёд, забыв про страх, про осторожность, про всё на свете. Но Андрон преградил ему путь, и в его глазах читалось какое-то странное сочувствие.
— Не стоит, товарищ чиновник, — сказал вампир, и его голос звучал почти мягко. — Она уже не твоя дочь. Теперь она часть чего-то большего.
В этот момент где-то со стороны раздался выстрел, затем ещё один, и ещё. Один из красноармейцев, молодой паренёк лет девятнадцати, добравшийся до грузовика с оружием, стрелял в маленького вампира — того самого Ванятку. Пули разрывали детское тело, но даже умирая, мальчик смеялся. Смеялся так, как могут смеяться только дети, для которых смерть ещё не стала чем-то страшным.
— В клуб! Все, кто может — в клуб! — заорал солдат, хватая винтовки и патроны. Его руки дрожали, но движения были точными и выверенными — сказывались месяцы тренировок.
Он нёсся через двор, перепрыгивая через тела и лужи крови, не обращая внимания на крики и стоны. Вурдалаки, занятые своей кровавой трапезой, не сразу заметили его, а когда заметили, то было уже поздно.
Дверь клуба захлопнулась перед самым носом Андрона. Внутри, в полумраке, собрались уцелевшие: Воронцов, его родители, Арина, несколько крестьян и тот самый красноармеец с винтовками. Воздух был густым от запаха пота, крови и страха.
Минуту все стояли молча и абсолютно неподвижно, как будто ожидая прорыва вурдалаков.
— Почему... почему они не ломают дверь? — шёпотом спросила какая-то женщина, прижимая к груди ребёнка. Её голос дрожал.
Арина, дрожа, провела рукой по стене, ощущая под пальцами шероховатую поверхность, где когда-то были иконы.